ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Биографии ]-- Сборник. За чистое небо
Содержание
«Военная Литература»
Биографии
Л. Волков

Его называли везучим

Он живет теперь в Ленинграде на Московском проспекте, недалеко от парка, названного именем той Победы, в которую он, рядовой труженик войны, внес свою скромную лепту. Владимир Васильевич Титович недавно ушел на заслуженный отдых. Но попробуйте его застать дома, и вас наверняка постигнет неудача. Вот и наша встреча состоялась не вдруг. То у него дела с пионерами, то выступление перед молодежью, уходящей в армию, то он участвует в работе совета ветеранов. Вот уж поистине справедливо говорится, что герои не уходят в запас.

У Титовича хорошая память на людей. Когда-то мы, правда недолго, служили вместе, и он принял меня как старого знакомого. Поэтому, наверное, наша беседа сразу пошла непринужденно и живо. Правда, Владимир Васильевич, как всегда, снова куда-то спешил, и я должен был уложиться в отведенный мне жесткий лимит времени.

Мы сидели за столом, просматривали газетные вырезки, листали объемистые альбомы с фронтовыми фотографиями. Владимир Васильевич по фамилиям и именам называл своих командиров, товарищей, вспоминал, с кем из них и когда довелось ему сражаться бок о бок в жарком небе войны. Я снова отметил про себя, что у него цепкая память.

Впрочем, такие события, конечно, остаются с человеком на всю жизнь, над ними не властно время. Разве можно забыть то, о чем поведал мне за время короткой беседы бывший военный летчик, ветеран Великой Отечественной. [116]

"Драконова труба"

В апрельские дни 1944 года, после жарких наступательных боев советских войск у Чудского и Псковского озер и на реке Великой линия фронта временно стабилизировалась. 872-й авиационный полк базировался тогда под Гдовом и наносил бомбовые удары по оборонительным рубежам и артиллерийским позициям противника. На первый взгляд это были обычные боевые вылеты. Авиаторам на своих бронированных «илах» приходилось бывать и в гораздо более опасных переделках. И все же именно во время этих апрельских вылетов они несли серьезные потери, причем не над полем боя, а при возвращении домой. Фашисты избрали хитрую тактику. Их истребители барражировали в воздухе мелкими группами и, улучив момент, нападали на наши экипажи тогда, когда они меньше всего этого ожидали. От «мессершмиттов» страдали не только штурмовики. Фашисты низко летали над землей, искусно применялись к местности. Однажды Титович и его товарищи видели, как прямо над аэродромом они расстреляли экипаж Пе-2. Сначала летчики думали, что это наши истребители перехватили вражеский бомбовоз. А когда на падающем самолете прояснились красные звезды, и все поняли, что произошло на самом деле, было уже поздно: «мессеры» успели скрыться.

Стало очевидно: для того чтобы успешно развивать боевые действия в воздухе в дальнейшем, надо обязательно разделаться с фашистскими истребителями, разгромить их аэродром. Он, конечно, находился где-то поблизости, в прифронтовой полосе. Но где именно, этого никто не знал.

7 апреля в 872-й полк прилетел на По-2 командир дивизии полковник С. С. Греськов. На аэродроме сразу же был собран весь летный состав. Высокий, крепкого сложения комдив прошел перед строем и, вглядываясь в знакомые лица летчиков, коротко сказал:

— Надо любой ценой найти и заснять вражеский аэродром. Это приказ. Вопросы?

Вопросов не было.

Полковник Греськов повернулся к командиру 872-го полка Кузнецову:

— Я на вас надеюсь, Николай Терентьевич, с этой «трубой» надо кончать. Ну, желаю удачи, — тихо добавил он и, кивнув всем на прощанье, зашагал к своему По-2. [117]

«Трубой», непонятно почему, окрестили то самое драконово гнездо, из которого вылетали на охоту «мессеры».

На войне для командира, наверное, не было ничего труднее, чем выбирать среди подчиненных исполнителя крайне опасного, связанного со смертельным риском задания. Подполковник Кузнецов знал: только скажи сейчас он слово, и весь строй сделает шаг вперед. Но он поступил иначе.

— Слышали, старший лейтенант, какую перед нами поставили задачу? — подошел командир полка к Титовичу.

— Слышал, товарищ подполковник, — как можно спокойнее ответил летчик.

— Полетите?

— Я готов.

— Будем считать, что решение принято. Ведомого выбирайте сами... — сделал он жест в сторону пилотов.

В полку авторитет Николая Терентьевича Кузнецова был непререкаем. Строгий, взыскательный и справедливый, он хорошо знал свое нелегкое дело, в бою себя не щадил, а подчиненных берег как только мог. Прекрасно разбирался в людях и если кому-то поручал задание, то все в душе соглашались, что именно этот летчик является самой подходящей кандидатурой в данном конкретном случае. Соглашались порой интуитивно и тем не менее соглашались, потому что беспредельно верили в своего командира, полностью полагались на его опыт.

Комэск

— А как вы сами тогда думали, — спросил я Титовича, — почему именно вам Кузнецов отдал предпочтение?

— Об этом тогда думать было некогда, — сказал Владимир Васильевич. — Я только понял, что мне оказано очень большое доверие, и думал о том, как его оправдать.

— Наверное, командир рассчитывал на ваш опыт?

— Не-ет, что вы... У нас в полку были настоящие зубры, с первого дня войны сражались, а я пришел на фронт только в сорок третьем, — поспешил возразить Титович. — Тут дело, пожалуй, вот в чем...

Владимир Васильевич полистал альбом:

— Видите фотографию? Это капитан Николай Белов, наш общий любимец. Чудо-человек. Смелый, [118] умный, красивый. За ним в огонь и в воду — не страшно. Эскадрильей командовал. В сорок третьем после окончания училища я к нему попал. Жарко тогда было под Ленинградом, а я считал себя уже достаточно подготовленным бойцом: машину пилотировать научился вроде неплохо, стрелять тоже умел, чего же еще? Понятное дело, рвался в бой. «Война, брат, сложная штука, сам потом поймешь, — видя, как я петушусь, сказал Белов. — Воевать надо с умом. Так что начинать будем с учебы».

Через несколько дней комэск впервые взял Титович а на аэродром. Молодой летчик шагал рядом с ним и украдкой поглядывал на его ордена. Белов многое успел повидать, и новичок был доволен, что у него такой боевой командир.

Обаятельный, веселый, общительный капитан быстро располагал к себе людей. К нему тянулись еще и потому, что, по рассказам тех, кто вводил Титовича в курс полковой жизни, комэск в бою смел и надежен, как скала; умеет побеждать, сам оставаясь невредимым, никогда не теряет выдержки, любит основательно повозиться с подчиненными, умело, с большим тактом передает им опыт воинского мастерства.

... Погода стояла теплая, по небу плыли легкие облака, и оно казалось Титовичу совсем мирным, таким, каким запомнилось по первым полетам в далеком родном Донбассе. Убаюканный лесной тишиной, Владимир вспомнил, как в две смены работал слесарем на заводе, помогал семье и еще тайком от родителей вместе со своим другом Колей Трипольским бегал на занятия в аэроклуб. Успевал везде, сил на все хватало, и это было радостно сознавать. Однажды он взял мать за руку, подвел к окну и сказал:

— Вот смотри сегодня сюда, — летать буду.

— Как летать? — с удивлением и испугом посмотрела мать на сына. — Вот еще выдумал, страх-то какой.

После полета он сказал ей:

— Небо, мама, удивительное!..

А она слушала его и все приговаривала:

— Ой, сыну, страшно, человек рожден по земле ходить, а в небе боги живут, громы и молнии мечут...

— Человек, мама, и есть самый главный бог, — сказал Владимир. — Он везде хозяин и может любое чудо сотворить. [119]

Титович не думал тогда, что пройдет совсем немного времени и враг придет на нашу землю с самой разрушительной варварской войной, сделает страшным доброе русское небо...

— Вот мы и пришли, — неожиданно прервал мысли Титовича капитан Белов. Он зажмурился и, запрокинув голову, глубоко вдохнул густой аромат трав. По лицу скользнула мягкая улыбка:

— Эх, косой бы сейчас размахнуться!

Капитан повернулся к Титовичу.

— Смотри, лейтенант, отсюда и начинается твоя дорога в небо войны.

Перед ними расстилалась длинная ровная поляна, сплошь усеянная белыми головками ромашек.

— Но где же аэродром? — растерянно спросил Титович, не видя поблизости ни самолетов, ни живой души.

Капитан, видимо, никак не ожидал такого наивного вопроса. Он внимательно посмотрел на Титовича и очень серьезно сказал:

— Ты находишься на фронте и об этом должен думать постоянно. Представляешь, что получилось бы, если вот сейчас сразу пришлось послать тебя разведать аэродром противника? Ты бы стал искать самолетную стоянку, а ее, как видишь, нет... В лесочке машины укрыты! А как же иначе? Война ведь...

Титович смущенно молчал. И долго после этого не мог забыть о своем «конфузе». Стал внимательно ко всему присматриваться, заниматься с удвоенным усердием, стараясь не пропустить ни одного слова, ни одного замечания комэска.

И вот наконец первый боевой вылет. Капитан Белов взял Титовича в свою шестерку, которой предстояло нанести штурмовой удар по противнику в районе Мги. Титович хорошо уяснил задание, но чувствовал себя, как первоклашка, которого впервые вызвали к доске. От волнения в голове был какой-то сумбур.

— Вот что, Титович, — подошел к лейтенанту перед стартом Белов. — Ты сегодня ничего не поймешь... Не смущайся этим и не пытайся что-то делать самостоятельно... Твоя главная забота — крепче держаться ведущего. Делай все, что он будет делать. Увидишь, полетят бомбы, и ты их сбрасывай, начнет ведущий стрелять, и ты открывай огонь. Хорошенько эти запомни.

Титович действительно ничего не понял в том полете. [120] Когда группа штурмовала цели, земля сплошь полыхала пожаром, а в воздухе было тесно от разрывов зенитных снарядов. Разобраться, что к чему в этом хаосе, найти противника и самостоятельно выбрать направление атаки было выше сил новичка. И трудно сказать, как бы он себя вел, если бы не предельно четкая установка командира. Он держался за нее, как держится за руку матери малыш, пробуя свои неокрепшие ножонки. И потому перед опасностью не дрогнул, задание выполнил.

А потом в тот день был второй полет, за ним третий...

Из третьего полета Владимир возвратился один. А случилось вот что. Шестерка «илов», в которой он, как и в предыдущих вылетах, был замыкающим, успешно выполнила два захода. Зенитки свирепствовали вовсю, но «илы», будто заколдованные, оставались неуязвимы. Снаряды, казалось, просто чудом не задевали их. Они в третий раз стремительно пошли в атаку. И вдруг самолет Титовича будто напоролся на невидимую преграду. Резко накренившись и клюнув носом, он беспомощно заскользил вниз. Летчик рванул на себя ручку — никакой отдачи. А земля рядом, рукой подать. Прыгать? Куда? В пекло к врагу? Титович решает бороться до последнего. Так наставлял его Белов. Он тянет ручку обеими руками, жмет до отказа на педаль и старается не смотреть на прибор высоты.

Верный добрый «ил». Он все-таки послушался его и, несмотря на страшные раны, напряг последние силы и... выровнялся.

На аэродроме приземлившийся вскоре вместе с товарищами капитан Белов сразу поспешил к Титовичу. Пять снарядов угодило в самолет новичка. Один из них покалечил и свернул в сторону пушку, другой разворотил правый элерон, третий размочалил руль глубины...

— А ты везучий, — осмотрев машину, произнес Белов. — Точно, везучий. Значит, долго будешь летать.

Комэск весело улыбнулся и спокойно так, будто ничего особенного и не случилось, сказал:

— Давай-ка, Володя, на резервный самолет, у нас ведь еще один вылет...

Вот так с тех пор и пошло о нем в полку: везучий да везучий. Владимиру потом и самому стало казаться, что он в самом деле, наверное, удачливый. Во всяких [121] переделках доводилось бывать — выкручивался, с заданием справлялся и оставался целехоньким.

После этого рассказа Титович, вернувшись к моему вопросу, сказал:

— Вот думаю: командир полка, конечно, знал, что меня считают везучим. Но главное — он понимал, что у меня прекрасный комэск, у которого я был старательным учеником. Знал Кузнецов и то, что мне чаще других приходилось бывать в разведке.

Один против шести

Везенье в обычном понимании — слепая удача в чем-либо и только. Но Титович никогда не полагался на волю случая. Его везение — это незаурядное мастерство, находчивость, отвага, которые он неизменно демонстрировал в каждом из ста сорока трех совершенных им за годы войны вылетов. Именно за это Родина удостоила его звания Героя Советского Союза.

Однажды Титовичу было поручено заснять на пленку вражеские объекты после нанесения по ним массированного удара. В тот день штурмовой удар наносила мощная группа, состоявшая из нескольких полков. Штурмовик Титовича шел последним. Прорвавшись сквозь плотный огонь зениток, «илы» сбросили бомбовый груз и, торопливо развернувшись, направились к дому. Только после этого наступил черед Титовича.

Владимир вывел машину на боевой курс, включил аппаратуру. И в этот самый момент он услышал голос стрелка Волкова:

— Командир, на нас заходит пара истребителей.

— Отбивайся, не жалей патронов, — ответил Титович.

Волков понимал, что при фотографировании самолет должен идти строго по прямой и, следовательно, командир не мог ему помочь маневром. Оставшись с глазу на глаз с двумя фашистскими стервятниками, сержант не дрогнул. Хлесткими очередями он заставил истребителей отвернуть в сторону. Успешно отбил стрелок и вторую атаку. Тем временем Титович закончил фотографирование и, не медля ни секунды, бросил самолет к земле, на спасительную предельно малую высоту.

Обозленные неудачей фашисты продолжали настойчиво наседать на штурмовик. С бреющего полета сержант Волков хорошо просматривал всю заднюю полусферу, внимательно следил за воздухом.

— Вижу еще пару, командир, — голос стрелка оставался ровным.

Волков ничем не выдал волнения, когда сообщил Титовичу, что их уже преследует шесть вражеских истребителей. Он в сердцах чертыхнулся только чуть позже: у него заело пулемет.

Теперь вся надежда на пилота. И он не подвел. Меняя высоту, на предельной скорости прижимаясь к вершинам деревьев и кидаясь из стороны в сторону, штурмовик уходил от атак вражеских истребителей.

Летчик применял маневр в тот самый момент, когда в нацеленных на «ил» вражеских стволах закипал огонь. Не раньше и не позже. И трассы вспарывали воздух там, где уже не было самолета.

Так повторялось множество раз в этом тяжелом изнурительном бою. И только однажды прицельная очередь зацепила штурмовик. Она прошила масляный бак. Горячая липкая жидкость хлынула в кабину.

— Плохо, командир? — опять же удивительно спокойно спросил сержант Волков.

— Течет маленько, — также спокойно ответил Титович.

Они летели над своей территорией. Вражеские истребители, напоровшись на меткий огонь наших зенитчиков, наконец отстали. Но положение экипажа оставалось сложным. Давление масла падало на глазах и приближалось к нулевой отметке, а температура быстро росла. Двигатель мог сдать в любую секунду.

Но он выдержал, не сдал. А точнее, двигатель остановился, когда машина уже коснулась колесами аэродрома. И опять разговор: «везучий Титович, двигатель мог ведь отказать и минутой раньше».

А Титович выбрался из кабины весь залитый маслом. Техник с готовностью подал ему чистую тряпку. Тщательно вытерев лицо, Владимир устало пошутил:

— Как, гожусь теперь в женихи?

Техник посмотрел, не осталось ли где пятен, и вдруг почему-то полез в карман.

— Вот, гляньте-ка на себя, командир, — протянул он видавший виды осколок зеркала.

«Мудрит что-то парень», — подумал Титович, но зеркало взял. Сначала увидел в нем одни большущие [123] глаза. Отвел подальше, повернул голову и тут все понял: на виски будто иней сел.

Ему тогда не было еще и двадцати трех.

Поиск

Все это Титович рассказал для того, чтобы объяснить, почему все-таки именно его выбрал командир полка для разведки фашистского аэродрома, прозванного «драконовой трубой».

Вылет на поиск «трубы» был намечен ближе к вечеру.

Старший лейтенант Титович приковал к себе всеобщее внимание. Сначала его напутствовал сам командир полка. Развернув карту, подполковник Кузнецов обвел карандашом район южнее Печор:

— Аэродром, предположительно, должен быть где-то здесь. Подумай, как лучше выйти сюда, будь осторожней, не выдай себя раньше времени, — сказал он.

Потом Титович вместе с начальником штаба по самым последним разведсведениям пометил на карте все огнеопасные участки в тылу противника и с их учетом наметил маршрут полета, определил его тактический рисунок.

— Вот так и держи, — одобрил замысел летчика начальник штаба и еще раз посоветовал ни в коем случае не приближаться к сильно прикрытым Пскову и Печорам: зенитки «схарчат» сразу.

Продумано и учтено все до самых незначительных на первый взгляд деталей. Пора на старт. Как всегда, перед самым вылетом Владимир старается немного расслабиться, отвлечься от задания. Эти минуты для него, как последний глоток свежего воздуха для опускающегося в забой шахтера, как легкая пробежка для спортсмена, готовящегося к рекордному рывку.

Пилот шагал к самолету неторопливо, беззаботно, потихоньку, что-то насвистывая. Он весь ушел в какие-то обрывочные воспоминания и не заметил, как появился перед ним механик Алексей Шевченко.

— Товарищ командир, машина подготовлена, все в порядке, — доложил специалист.

— Фотоаппараты заряжены, работают надежно, — отрапортовал старший лейтенант Петр Саванович и направился за парашютом.

К уходящим на боевое задание летчикам техники и [124] механики были особенно предупредительны. Они трудились, не зная отдыха, и, неизменно обеспечивая надежную подготовку самолетов и вооружения, помогали товарищам одерживать победы. Но этого им казалось мало: они ведь оставались на земле, а лицом к лицу с врагом встречались летчики. Специалисты, провожая их в бой, свое внимание старались проявить в мелочах: подать планшет, поправить привязные ремни, по-своему напомнить боевым друзьям, что они мысленно в полете вместе с ними. Старший лейтенант Титович испытал сполна на себе заботу техников и механиков.

А Алексей Шевченко на этот раз превзошел самого себя. Он откуда-то достал и незаметно протянул летчику тополиную ветку с упругими крохотными листочками:

— Возьми. Вспомни родные края...

Владимир молча вдохнул смолистый аромат и полез в кабину.

Пара «илов» взлетела точно в расчетное время. После старта она взяла курс на север. Этот крюк был предусмотрен в интересах скрытного пролета линии фронта. Разрабатывая задание, Титович, по данным разведки, нашел совсем неприкрытый участок на западном побережье Псковского озера. Не воспользоваться им было бы просто ошибкой. Впрочем, Титович понимал, что в боевой обстановке возможны всякие неожиданности, противник мог здесь надежно замаскироваться. И все же логика подсказывала: тратить так нерационально силы и ждать где-то случайного пролета самолета, в то время как известны наиболее опасные направления, противник не будет.

Расчет Титовича полностью оправдался. Разведчики, развернувшись на запад, на малой высоте и при полном радиомолчании благополучно проскочили озеро. Затем, оказавшись в тылу противника, развернулись на юг.

Теперь надо быть предельно внимательным. Титович невольно вспомнил урок, когда-то преподанный ему капитаном Беловым на полевом аэродроме под Волховом. В том, что вражеский аэродром надежно спрятан, не приходилось сомневаться. Найти такую цель, да еще не зная ее координаты, дело очень сложное.

Разведчиков обнадеживала отличная видимость и наступавшие сумерки. Перед закатом солнца все предметы на земле четко выделялись длинными тенями. [125]

Поскольку поиск желательно было вести на большой площади, Титович предусмотрительно изменил высоту полета на 700 метров. С этой высоты в любом случае можно было немедленно начать фотографирование.

Летчики буквально цеплялись за каждую кочку. Они миновали Печоры и приближались к тому участку, о котором говорил командир полка. Титович интуитивно чувствовал, что аэродром где-то здесь впереди, но где именно и как удастся его обнаружить? «Смотреть! Смотреть в оба!» — скомандовал он себе, прогоняя холодком заползающую в душу тревогу.

Титович едва успел накренить самолет, готовясь к очередному маневру, как неожиданно по курсу чуть левее заметил на земле две пыльные дорожки. «Мессеры! Идут прямо на нас», — разглядел Титович в следующее мгновение отрывающиеся от земли истребители.

Ни секунды не медля, летчик довернул машину на пыльный след, передал команду ведомому и тут же включил аппаратуру. Летчик понимал: сейчас, на боевом курсе, они будут отличной мишенью для истребителей. Весь вопрос в том, как быстро они сумеют развернуться. Но Титович ничего уже не мог изменить. Он не упустил ни единого из выпавших на их долю шансов, А теперь, пока работает аппаратура, им остается только ждать, как дальше развернутся события.

Владимир, фотографируя, внимательно рассматривал коварный аэродром. Под крылом плыл лес, мелькнула речка, населенный пункт и ничего больше. Он хорошо запомнил ориентиры, запомнил их так, как, пожалуй, еще ничего не запоминал. Несколько смущало только отсутствие самолетов на летном поле. Но, как говорил капитан Белов, на войне не всегда можно верить тому, что видишь и чего не видишь. Титович уже заканчивал съемку, когда по переговорному устройству раздался тревожный голос Волкова:

— Командир! Атакуют два «мессера».

Владимир невольно оглянулся. Ведомого на месте не было.

Титович заснял обширный участок и, выключив наконец аппаратуру, нырнул к земле и передал ведомому: уходим. Ответа не было и не могло быть, потому что ведомый, обеспечивая съемку аэродрома, принял неравный бой с фашистскими стервятниками. Он дрался мужественно [126] и погиб, до конца выполнив свой солдатский долг.

«Мессеры» настигли Титовича сразу же, как только он закончил фотографирование. Сержант Волков, как всегда, вовремя предупредил командира об их появлении и без промедления открыл огонь. Фашисты ответили тем же. Они бросались в атаку снова и снова. Титович терпеливо выжидал и в последний момент умелым маневром уходил от огня.

А потом огонь внезапно оборвался. «Мессеры» поравнялись с «илом» и по очереди с большим креном начали скользить прямо над самолетом Титовича. «Кончился боезапас», — облегченно вздохнул Владимир Васильевич. Летчик понимал: фашисты крутятся над ним, рассчитывая на то, что он не выдержит, начнет снижаться и... врежется в землю. Зацепить же его, таранить они ни за что не решатся: не та закваска, духу не хватит. И поэтому Титович вел машину, уже не обращая особого внимания на присутствие «мессеров». И они, покрутившись еще немного, ушли.

Из полета Титовича встречал сам командир полка. Владимир Васильевич доложил Кузнецову о гибели товарища и о том, как удалось обнаружить аэродром. Впрочем, Титович тут же сделал оговорку, что с воздуха абсолютно ничего не было видно.

Старший лейтенант Саванович тем временем уже «потрошил» аппаратуру. Командир полка и летчик с нетерпением ждали, когда он проявит пленку. Саванович старался вовсю. Вскоре он передал Кузнецову мокрый отпечаток. Это была отличная панорама, на которой четко просматривались замаскированные вражеские истребители.

— Ну, Титович, не подвел гвардию, — сказал Кузнецов. — Надо поскорей доложить начальству.

Рано утром 8 апреля полковник Греськов поднял в воздух всю дивизию. Мощным массированным ударом «илы» уничтожили логово вражеских истребителей. Среди тех, кто кончал дело с «трубой», был старший лейтенант Титович.

Дальше





ъМДЕЙЯ.лЕРПХЙЮ