ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Мемуары ]-- Бабаджанян А. X. Дороги победы
Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава II.

Война!

19-я армия И. С. Конева была мощной боевой силой — в нее входило четыре корпуса. Она получила приказ перебазироваться в район Витебска. Однако начало погрузки в железнодорожные эшелоны почему-то задерживалось, мы томились в вынужденном ожидании, а события на фронтах развивались бурно и, увы, не в нашу пользу.

Глубокими клиньями танковые группировки врага рвали нашу оборону, устремлялись на восток. Его авиация держала под своим контролем все наши коммуникации, нещадно бомбила их вплоть до Киева и Брянска.

28 июня танковая группа гитлеровского генерала Гота овладела Минском, танковая группа Гудериана — Бобруйском, 2 июля противник вышел на своем правом фланге в районе Рогачева к Днепру, на левом занял Борисов. Фронт неумолимо перемещался на восток. Аэродромы противника подтянулись совсем близко, налеты его авиации становились все интенсивнее и наглее. Под вражескими бомбардировками затруднялась не только погрузка войск армии, но и передвижение эшелонов, они растянулись на колоссальное расстояние, более чем на пятьсот километров: когда первые достигли района Смоленска, другие только начинали грузиться где-то в районе Киева и Черкасс.

В условиях непрерывных авиационных ударов противника для ввода армии в действие после начала погрузки требовалось не менее двенадцати-пятнадцати суток. А их в запасе не было.

Бронированные армады врага развивали наступление на Могилев, Оршу, Витебск. Ставка Главного командования [30]дала 19-й армии директиву: занять оборону по рекам Западная Двина, Вопь. Подходили эшелоны, войска совершали марш и с ходу вступали в бой с танковыми группировками. Бои были тяжелыми и кровопролитными. К вечеру 9 июля из четырехсот эшелонов прибыло к месту назначения всего сто три, остальные медленно пробивались к Смоленску. К этому времени в 19-й армии не было ни одной полнокровной дивизии, в соединениях оставалось всего по три-четыре стрелковых батальона. Не было артиллерии — она еще находилась в пути. Армии придали 23-й мехкорпус генерала М. А. Мясникова, однако оставили в Киевском округе 25-й мехкорпус генерала С. М. Кривошеина, 28-ю горнострелковую, 171-ю стрелковую дивизии.

Несмотря на крайне тяжелую обстановку, личный состав 19-й армии, как и все советские воины на всем протяжении советско-германского фронта, героически дрался с численно превосходящим противником. Ф. Гальдер записывает в своем дневнике: «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека»{3}.

Танковый десант Гудериана — за Днепром. Гудериан хвастливо пишет в своих «Воспоминаниях солдата» («Erinnerungen eines Soldaten», Гейдельберг, 1951), широко пропагандируемых на Западе: «11 июля ранним солнечным утром в 6 час. 40 мин. в сопровождении моих гостей я выехал со своего командного пункта, располагавшегося в Толочине, который еще в 1812 году служил штаб-квартирой Наполеона I, и направился к Копысь, чтобы присутствовать при форсировании реки 47-м танковым корпусом».

Он свято верил в непобедимость своих бронированных армад, потому и пригласил поглядеть на форсирование Днепра, как на торжественную церемонию, своих гостей — личного адъютанта Гитлера фон Белова и представителя Муссолини генерала Марасса. Он был полон приятных исторических ассоциаций — до зимы еще было далеко... Мы пока еще отступали.

12 июля я ехал по дороге Витебск — Смоленск, из кузова грузовой автомашины наблюдая за «воздухом». На перекрестке Минской и Витебской дорог навстречу на большой скорости выскочил мотоцикл с коляской.[31]

«Немцы!» Дал по мотоциклу очередь из автомата. Мотоциклист пытался увернуться и свалил машину на бок. С шофером мы обезоружили немцев, усадили их в кузов и доставили на КП 19-й армии.

И. С. Конев лично допрашивал этих первых немецких пленных, взятых 19-й армией.

— Какой дивизии? — обратился он к высокому белобрысому пулеметчику. Тот не спешил с ответом, стоял, широко расставив ноги, презрительно сузив веки с рыжеватыми ресницами. — Повторите ему вопрос, — приказал И. С. Конев переводчику.

— 17-й танковой, — наконец выдавил белобрысый.

— Где части дивизии?

— Не знаю.

— Врет! — бросил Конев.

Перевели. Белобрысый хмыкнул.

— Не вру. Могу сказать, где были вчера, а где сегодня... — Он замялся, подыскивая подходящее слово. — Вы так быстро... отступаете...

— ...»драпаем», так он хотел выразиться, — поправил Иван Степанович переводчика. — Ладно.

Немцу показалось, что превосходство их признано, он осмелел и, полный высокомерного презрения к «аборигенам», с вызовом процедил:

— Могу сказать, где дивизия будет завтра, — в Смоленске.

— Увести! — резко бросил И. С. Конев.

Я пожалел, что привел этих пленных к командующему. Сердце сжималось от обиды и от сознания, что наглость противника порождается его успехами и нашими неудачами.

Увы, инициатива была в руках врага. Он диктовал свою волю, он не давал нам ни малейшей возможности подтянуть крупные силы и организовать оборону. Авиация противника поражала всю оперативную глубину наших позиций на четыреста-пятьсот километров. Господство в воздухе в первые дни войны безраздельно принадлежало врагу, наши сухопутные войска несли от авиации противника большой урон. В результате ее непрерывных атак по железным и шоссейным дорогам срывалось сосредоточение наших войск и подвоз необходимых боеприпасов. У нас не хватало техники и вооружения. Но нам было не занимать храбрости, отваги и убежденности в правоте нашего дела.[32]

После войны я не раз слышал от старых солдат: «Кто не познал войну в сорок первом — начале сорок второго, тот не знает, что такое настоящая война». Пожалуй, они правы. Автору этих строк доводилось видеть, с какой беззаветной отвагой дрались советские воины не только на передовой, но и в условиях, казалось бы, отчаянных — в окружении.

А враг наглел. Успехи в первые дни войны вскружили ему голову. Потому так вызывающе дерзко вели себя на допросе у командующего два гудериановских танкиста.

Вспомнилась книга Г. Гудериана, с которой мы успели познакомиться перед войной, — «Внимание, танки!».

Что же это, невольно думалось в те дни, — подтверждение правоты Гудериана, воскликнувшего еще в 1940 году у Арденн по поводу стремительного продвижения германских бронетанковых сил: «Ничто не может остановить эту мощную ударную силу!»?

Так неужели он прав? Может быть, мы недооценили немецкую военную доктрину «молниеносной войны», по которой успех в войне решают исключительно танки и авиация? А люди — отнюдь не главные детали военной машины. Может быть, в самом деле мы вовремя не вняли возгласу «Внимание, танки!», не повторили его с должной степенью восторга, и война преподносит сейчас нам этот свой урок?..

* * *

Во время изнурительных оборонительных боев на подступах к Смоленску в войска 19-й армии прибыл маршал С. К. Тимошенко. Помимо работников штаба Западного фронта, сопровождали маршала в его поездке по войскам и мы с полковником Русаковым. По дороге на Смоленск нас атаковали три вражеских пикирующих бомбардировщика Ю-87. Все повыскакивали из машин, залегли. Бомбы попадали веером, не причинив нам вреда. Самолеты повернули назад.

Поднимаясь с земли, отряхиваясь, С. К. Тимошенко погрозил кулаком вслед удаляющимся самолетам: «Ну, ну, еще посмотрим!..» И тут увидел торчащие стволы зенитных пушек. «Зенитки?! А почему молчат?»

Маршал направился к орудиям.

От орудий отделился небольшого роста, крепко сбитый сержант, четким строевым шагом подошел к[33]маршалу и отрапортовал, что он за командира батареи, комбат погиб вчера при отражении танков противника, командир огневого взвода тяжело ранен.

— Где же люди? — спросил С. К. Тимошенко.

— В укрытиях, товарищ маршал. Разрешите подать команду «к орудиям»?

— Подайте.

Расчеты молниеносно заняли свои места.

— Почему же не стреляете? — удивился Семен Константинович.

— Нечем, товарищ маршал. Снарядов нет. Очень хочется бить гадов, а снарядов нет. Потому и приказал всем: в укрытия. Зачем зря людей подвергать опасности.

— Что ж, резонно, — согласился Семен Константинович. — Люди наши и так достаточно собой жертвуют. И не возьмешь нас! — Он опять погрозил кулаком в сторону улетевших немецких бомбардировщиков.

— Это точно, товарищ маршал, — браво подхватил маленький сержант, — снаряды без людей — мертвые, а люди без снарядов — живые.

Маршал и все мы дружно рассмеялись, и смех наш как бы дал разрядку накопившейся в душе горечи.

* * *

На просторах Смоленщины 19-я, 16-я, 22-я армии продолжали ожесточенные бои. Наше командование принимало все меры, чтобы остановить наступающего врага, но обстановка на западном направлении была крайне тяжелой.

Корпуса 19-й армии, отражая яростные атаки вражеской танковой группировки, откатывались назад. 25-й стрелковый корпус пробивался на Сураж — Витебск. Командир корпуса просил по рации подкреплений и поддержки. Что с 34-м стрелковым корпусом, никто в штабе армии не знал. Тяжкое положение было и во всех остальных соединениях армии. Однако советские воины проявляли беспримерное мужество, сражаясь с врагом. В штаб 19-й армии все время поступали донесения о героических делах воинов, да и сами мы, работники штаба, постоянно выезжая в части, на передовую линию обороны, воочию убеждались в этом.

Не имея поддержки авиации, испытывая недостаток в танках и артиллерии, 19-я армия не добилась заметного [34]успеха. Впрочем, в этих условиях трудно было ожидать иного.

И пока соединения 19-й армии, пытаясь наступать на Витебск, израсходовали свои силы, противник стал развивать наступление на Смоленск.

* * *

И. С. Конев сообщал в штаб фронта: «...не имею ни одного полнокровного боеспособного соединения. Фронт держу за счет отдельных подразделений. В течение 4 дней не имею поддержки нашей авиации. Войска держатся крепко против наземных войск»{4}.

Действительно, положение было критическим. В 7-м мехкорпусе, например, имелось по два-четыре танка в каждой дивизии, в то время как противник на отдельных направлениях скапливал по двести-четыреста боевых машин. И тем не менее ни одной позиции не оставляли без боя.

В районе Смоленска обстановка была угрожающей, противник именно сюда направил главный свой удар. Сосредоточив в направлении Смоленска свои усилия, он 16 июля занял танковыми соединениями юго-западную часть города, главными силами 2-й танковой группы нанес другой удар — в направлении Починок — Ельня — Красный. С севера Смоленск обошла танковая группа Гота.

* * *

Главный удар вражеских танков принял на себя батальон 127-й стрелковой дивизии, которым командовал капитан Джабаев.

— Стоим насмерть! — сказал он своим ребятам. — Умереть со славой лучше, чем отходить с позором.

В боевых порядках стрелковых рот находилась артиллерийская батарея старшего лейтенанта Музылева, бившая прямой наводкой. Горели немецкие танки и бронемашины, вздымались в небо столбы дыма и пламени.

Но черные машины с крестом на броне все ползли и ползли. В орудийном расчете уже почти никого не осталось, упал, сраженный осколком, наводчик. Тогда на его место встал сам командир батареи.[35]

Вот от его прямого попадания загорелся один танк, второй...

— Врешь! Здесь не пройдешь! — кричит Музылев. — Огонь! Огонь!

Три вражеские боевые машины уничтожил отважный воин-коммунист Музылев, но и сам пал на поле сражения.

Однако все равно не пройти здесь врагу. Навстречу танкам ползут пехотинцы — красноармейцы Дробязко и Козлов. В руках у них всего лишь бутылки с горючей смесью, но еще три танка врага превращаются в горящие факелы.

Пишу в донесении штабу армии о дерзких действиях рядового Василия Дробязко и запоминаю эту фамилию — в 1944-м с радостью узнаю, что ему присвоено звание Героя Советского Союза.

Фашисты не ожидают столь ожесточенного сопротивления небольшого отряда советских воинов: велика ли сила — батальон. Бросают против него авиацию и танки, новые и новые свои батальоны. Но джабаевский батальон не отдает без крови ни метра советской земли. Шквал артогня и авиабомбардировки обрушиваются на горсточку оставшихся в живых. Они упорствуют, но вокруг них замыкается огненное кольцо. И тогда капитан Джабаев командует:

— Будем держаться до темноты. Пока не стемнеет, ни шагу назад!

Ночью остатки батальона прорвали огненное кольцо окружения. Весть о подвиге джабаевцев наутро облетела всю дивизию. По указанию комиссара дивизии Ф. Я. Кровякова политработники во всех подразделениях поведали о беспримерной стойкости и мужестве героев. Бойцы клялись подражать примеру отважных.

А у капитана Джабаева тем временем шел большой, хотя и по-фронтовому лаконичный разговор с вышедшими из окружения остатками батальона.

Меня, подошедшего и присевшего рядом, никто не замечает.

— Мало нас осталось, нелегко стоять, чтоб ни шагу назад... Кровью своей за это надо платить... жизнями товарищей. «Ни шагу назад» — это Родины приказ. Но ведь я его произносил — я в ответе за жизнь тех, кто в этом бою пал.

— Товарищ капитан! — прерывает комбата пожилой[36]боец. — Я старше вас годами, разрешите поперек сказать. Вины вашей, что товарищи наши головы сложили, нету. Потому не отступили мы, землю русскую не отдали. Вот вы, товарищ капитан, не русский, а сами готовы грудь свою под пулю подставить, чтобы землю эту защитить. Почему это? Потому — я так понимаю — земля эта наша общая, советская.

— Спасибо, — взволнованно отвечает капитан Джабаев, встает, делает несколько шагов вперед, назад, возвращается, вновь садится на пригорок, где расположились его измученные солдаты — кто перевязку поправляет, кто в котелке сухарь размачивает:

Молчат. Потом опять заговаривает Джабаев:

— Власть мне над вами моя шпала дает. И приказ командира — закон. Вы его свято до сих пор выполняли. У меня нет к вам замечаний. Могу только похвалить за службу... Другое хочу сказать — потому что впереди, видно, еще страшнее бои: никогда власть свою не употреблю, не обдумав все десять раз.

Джабаев заметил наконец меня.

— Здравствуйте, товарищ майор. Извините, не подал команду «встать» — сами видите, в каком состоянии люди.

— Конечно, конечно! — успокоил я его, крепко пожимая руку. — Давайте присядем в сторонке, помогите мне составить донесение командарму. Ваш батальон действовал успешно...

— Не батальон, а вся наша 127-я дивизия, товарищ майор.

* * *

С каждым днем обстановка на боевом участке нашей 19-й армии все более осложнялась. Два наших полка вели тяжелые оборонительные бои по удержанию промышленного района Смоленска на северо-восточном берегу Днепра. Севернее Смоленска рвалась на Ярцево танковая группа Гота — отдельные, разобщенные наши части еле сдерживали ее натиск. На левом фланге армии, юго-восточнее Смоленска, шло сражение с главными силами Гудериана. Проникновению противника в глубь нашей обороны способствовал ее очаговый характер — была она разорвана во многих местах на всем своем огромном протяжении.

Положение казалось катастрофическим, спасти его[37]могли только самые срочные меры Ставки Верховного Командования, и они последовали — в конце июля на Смоленско-Московское направление были двинуты свежие силы. Кроме того, нужны были люди, способные выдержать неимоверные трудности и опасности, обладающие огромной волей к победе. Такими оказались бойцы, командиры, политработники 19-й армии. Примером для всех прежде всего был сам командующий И. С. Конев.

Генерал неизменно появлялся там, где решалась судьба боя. Властность не мешала ему быть обаятельным, влияние на людей было колоссальным. Человек горячий и увлекающийся он сочетал в себе трезвость мысли и спокойную рассудительность с блеском полководческого таланта, доброту и благородство с твердостью и непримиримостью. Он был жестко требователен ко всем и прежде всего к себе. Любил смелых и сам являл образцы отваги, подчас напрочь пренебрегая собственной безопасностью.

В штабе порой удерживали командующего от шагов, опасных для его собственной жизни, тогда он резко возражал: «Вам можно, мне нет?» — «Нет, — отвечали ему, — вы командующий». Тогда Конев недовольно отворачивался, всем своим видом показывая, что с людьми, которые прибегают к такой аргументации, ему и толковать не о чем.

Мы, работники штаба, негласно дежурили, поочередно присматривая за командующим. Счастье наше, что он не разгадал нашего «заговора», а то бы... Был Иван Степанович строг с подчиненными, порою крут, но необидной была его строгая требовательность и ощущалась нами как «законная». Это происходило, наверное, оттого, что знали мы: если тебе надо, обратись к Коневу смело. Если твое дело стоящее, Конев поможет.

Так уверял меня мой друг, тоже работник штаба армии, майор с фамилией, никак не шедшей к его бравому облику, П. Я. Фиалка.

— А что же ты сам не обратишься к командующему, коли говоришь, что так же поступил бы, как я собираюсь?

— Робкий я, друже, — замялся П. Я. Фиалка, — это, наверное, оттого, что родители меня такой фамилией наградили.[38]

— Что-то я не заметил, чтоб ты в бою робким был.

— Так то ж в бою... А так я боюсь с начальством гутарить. Представляешься ему: «Докладывает майор Фиалка», — а оно на тебя очи пялит, что это за явление такое... ароматное...

Я расхохотался и пообещал попросить командующего заодно и за П. Я. Фиалку.

Улучив момент относительного затишья, я обратился к генералу:

— Отпустите меня в войска.

Конев вскинул удивленные брови, посмотрел на меня, потом на присутствующих.

— Не поладил с кем-нибудь в штабе?

— Нет, все в порядке, товарищ командующий.

— То-то! Никуда не пойдешь. А кто здесь работать будет?

Я молчал, только переводил просительный взгляд с командующего на члена Военного совета армии И. П. Шекланова. Иван Прокофьевич обладал даром настоящего политработника — умел глядеть человеку в душу.

— Пусть идет, Иван Степанович, не удерживай в штабе. Парень боевой, сейчас как раз такие нужны в войсках.

И. С. Конев ходил из угла в угол блиндажа, потом остановился, еще раз посмотрел на меня в упор.

— Хорошо. Уговорили с комиссаром. Пойдешь командиром полка в 127-ю стрелковую дивизию. — Положил руки мне на плечи, добавил: — Если погибнешь, то смертью храбрых. Выживешь, будь героем. Лучше второе.

Никак не ожидая, что Конев так быстро сдастся, я молчал, не зная, что сказать.

— Что стоишь, иди! — притворно-грубовато прикрикнул Конев.

— Товарищ командующий, у меня еще просьба. Конев повернулся ко мне всем корпусом.

— Не многовато ли просьб, дружок, в один присест? Ну?

— Отпустите в войска Фиалку.

— Кого? — не сразу понял Конев. — Ах, майора Фиалку! А он что, решил оправдать свою фамилию, сам не отважился обратиться? Комиссар! Что это бегут из нашего с тобой штаба, дезертируют?[39]

— Дезертируют на передний край, — с улыбкой уточнил Шекланов.

* * *

...Вечером того же дня мы с Фиалкой пешком добирались в расположение 127-й дивизии, куда были назначены командирами полков на место товарищей, сложивших головы в боях под Смоленском.

Путь был неблизкий. Ночь застала нас в дороге. Неподалеку от берега Днепра прямо на нас спускался парашютный десант противника. Мы с Фиалкой дали по парашютистам автоматную очередь. В ответ десантники открыли сильный, но беспорядочный огонь. Стреляли без разбору, куда попало. Прикинув место сбора десанта, мы решили ускользнуть подобру-поздорову в противоположную сторону.

На нашем пути оказалась небольшая речушка, метров двадцать — двадцать пять шириной. Поискали брод — брода нет. Что делать?

— «Что делать, что делать», — проворчал Фиалка, — вплавь, чего там.

Тут я признался, что не умею плавать, так в своих горах и не выучился.

— Чего уж там, прыгай в воду, — повторил Фиалка. — Да поскорей, пока не рассвело, не то засекут десантники.

Я не решался. Тогда Фиалка неожиданно столкнул меня в реку, сам прыгнул вслед за мной. Я беспомощно барахтался, готовый закричать в голос. Когда тонешь, тут уж не до того, свои рядом или чужие. Фиалка подхватил меня, мучаясь и сопя, приговаривая:

— Только тихо, смотри, тихо, братец... смелей работай руками и ногами... Я и сам пловец не очень, но тебя не брошу, не бойсь...

Еле живой от страха и холода — ночь оказалась не по-летнему прохладной, — я с помощью товарища выкарабкался на берег. Стуча зубами, выжимая одежду, вслух только сетовал, что не течет никакая река возле моих Чардахлов, и клял себя за то, что не удосужился в мирное время хоть один отпуск провести у моря — все недосуг да недосуг...

В ту ночь я не очень представлял себе, сколько еще водных преград предстоит мне преодолеть за годы военной страды...[40]

127-й стрелковой дивизией командовал полковник А. З. Акименко. Я знал его еще тогда, когда он был командиром 34-го стрелкового корпуса, перед расформированием стрелковых корпусов. Храбрый был человек, но несколько резковатый. Однажды накричал на меня за показавшийся ему преувеличенно критическим мой доклад командованию о действиях некоторых частей его корпуса. Встретил он нас настороженно.

- — Ну вот что, товарищи штабисты, — не без ехидства закончил он свое напутствие, — езжайте в свои полки прямо сейчас. И помните, что тут не донесения писать, а воевать надо. Поглядим, что вы в этом деле кумекаете.

Я было вспыхнул от этого выражения, но Фиалка и здесь меня спас — ткнул локтем в бок: молчи, мол, не рыпайся.

Это не ускользнуло от цепкого взгляда Акименко.

— Что ж, майор Бабаджанян, за вами остается возможность доказать, что кумекаете. А на лексикон не обижайтесь. Мы окопники...

395-м полком, куда я был назначен, временно командовал начальник штаба И. В. Артюх. Я с ним встречался еще в двадцатых числах июля под Смоленском, когда дивизия вела тяжелые бои на западном берегу Днепра. Толковый, дельный, немногословный... Я был очень рад, что именно такой будет у нас начштаба. Комиссаром полка был Н. И. Пивоваров. С ним я познакомился только что, но было ощущение, что знаем друг друга давно.

Когда наступила ночь, дивизия начала отход на левый берег Днепра. Противник бешено обстреливал переправу. Увы, нашлось немало бойцов, которые, как и новый командир полка, не умели плавать.

Организовав переправу всего личного состава, в воду полезли и мы с Артюхом и Пивоваровым. Пивоваров по первым моим движениям понял, что меня надо выручать. Незаметно для себя я оказался на другом берегу и констатировал; в течение суток дважды испытав свои плавательные способности, я уже имел кое-какие успехи. Впрочем, констатировал я это про себя, не совсем уверенный в том, что Артюх и Пивоваров тоже придут к такому выводу, не зная, с чем сравнивать. «Где Фиалка?» — подумал я. Каково ему досталось сегодня, моему первому учителю плаванья, моему первому [41]спасителю... На войне много нелегких для человека законов, но есть и невероятно высокий в своем благородстве: сам погибай, а товарища выручай...

Помню, в 1946-м при зачислении в Академию Генерального штаба начальник политотдела, покойный генерал-майор Заблицын, рассматривая мой партбилет, обратил внимание на неопрятный вид ряда страниц — расплылись чернильные записи об уплате членских взносов.

— Партбилет у вас в безобразном состоянии. Нехорошо. Отчего чернила расплылись?

— Купался.

— Что это еще значит?

— Значит: учился плавать, а по правде говоря, тонул. И однажды был спасен друзьями, товарищ генерал.

— Тогда-то вам, наверное, было не до шуток, — проворчал Заблицын, но тут же заинтересованно потребовал: — Извольте доложить подробно, как и кто вас спасал. А то, что с партбилетом, видно, никогда не расстаетесь, за это хвалю.

* * *

Войне, невиданной по своим масштабам, уже два месяца. Теория «блицкрига» неожиданно для своих авторов на глазах всего мира стала давать заметные трещины. В невыгодных условиях начального периода войны наши войска, несмотря на ряд очевидных неудач, нанесли неожиданный урон немецкой теории «молниеносной» войны, затормозили победный марш фашистских танковых полчищ.

Браухич, главнокомандующий германских сухопутных сил, записал в своем дневнике в июле 1941-го: «Не может быть и речи о дальнейшем стремительном продвижении танков на восток... Русские дерутся не так, как французы: они нечувствительны на флангах, Поэтому, — делает вывод гитлеровский генерал-фельдмаршал, — основным является не овладение пространством, а уничтожение сил русских»{5}.

Не отстает от своего коллеги и генерал-фельдмаршал Клейст: «Русские стали первоклассными солдатами, как только накопили опыт. Они дрались упорно, отличались исключительной выносливостью».[42]

Приведу еще одно высказывание — генерала К. Типпельскирха: «Убедительным было упорство противника... Это был противник со стальной волей... но и не беэ знания оперативного искусства»{6}.

«Блицкриг» терпел фиаско и в глазах тех, кто еще совсем недавно, ослепленный мощью гитлеровского наскока, пел отходную Советам. На третий день войны американский конгрессмен Мартин Дейс вещал с трибуны конгресса: Гитлер через тридцать дней уложит Россию на обе лопатки. Ему вторили американские газетные трубадуры: «Для того чтобы красные смогли спастись от катастрофы, в течение очень короткого времени должно последовать гораздо большее чудо, чем это было когда-либо со времен написания библии» («Нью-Йорк пост»), «Россия приговорена к смерти» («Нью-Йорк джорнэл Америкэн»).

Но уже в августе Гитлер вынужден был признаться своему генералитету, что для него сюрпризом явились советские танки. Но этого мало. «Немцы с негодованием увидели, что русские ведут себя совсем иначе, чем французы на западном театре военных действий, — свидетельствует американский военный корреспондент Джозеф Григ, — когда немцы окружали их, они дрались до последнего человека и убивали столько немцев, сколько могли».

И хотя в руках противника уже часть Украины, вся Молдавия, Белоруссия, хотя геббельсовская пропаганда взахлеб кричит, что «победоносные войска» рейха прошли две трети расстояния от Варшавы до Москвы, в самом гитлеровском стане отнюдь не спокойно — всем видно, что ставка на «блицкриг» оказывается авантюрой, впереди русская зима. И ассоциации — теперь уже иного порядка, хотя и на ту же тему: о Наполеоне, — невольно возникают в воображении гитлеровских заправил. 30 июля Гитлер вынужден издать приказ о прекращении наступления на Москву.

«Гитлер... подчеркнул, — пишет Гудериан в своих «Воспоминаниях», — что сырьевые ресурсы и продовольствие Украины являются жизненно необходимыми для продолжения войны... Мои генералы ничего не понимают в военной экономике».[43]

Им казалось, что захват Москвы, столицы, означал бы фактическое завершение войны. Но фашистские стратеги пересматривают свои планы по овладению Москвой и поворачивают наступление на Киев. Немецкая «Франкфуртер цейтунг» признается: «Психологический паралич, который обычно следовал за молниеносными германскими прорывами на Западе, не наблюдается в такой степени на Востоке... в большинстве случаев противник не только не теряет способности к действию, но, в свою очередь, пытается охватить германские клещи»{7}.

Итак, идея «молниеносной войны» постепенно оказывалась блефом, приходилось брать в расчет сырьевые ресурсы Украины, чтоб выдержать длительную войну.

Но одновременно развеивались и другие, тоже оказавшиеся несостоятельными военные теории — «малых армий», «воздушных войн», главенствующей роли танков и авиации в современной войне, которые будто бы способны решать ход и исход войны без взаимодействия с другими родами войск. И хотя далека еще наша победа, но уже первые месяцы войны приносили доказательства справедливости советской военной доктрины — решающую роль наряду с подготовкой армии, ее техникой и вооружением играют морально-боевые качества солдат, уровень военно-политического руководства.

Таков был один из первых уроков войны, урок, обеспечивший в будущем нашу победу.

Однако наступательные возможности врага далеко не исчерпаны и. угроза смертельной опасности все еще висит над страной. Кое-кто на Западе молчаливо потворствует Гитлеру, соглашаясь, что само существование страны социализма — угроза капиталистическому строю.

* * *

Дивизия полковника А. З. Акименко заняла оборону на восточном берегу реки Ужа. Здесь же находился и 875-й стрелковый полк под командованием Подполковника М. И. Добровольского.[44]

Чтоб не привлекать внимания противника, оборонительные работы производили ночью. Днем в небе по-прежнему свирепствовали «мессершмитты», «юнкерсы» и «хейнкели». Чуточку стало веселее на душе, когда навстречу им устремились первые наши ЯКи и МИГи. Помню, на КП у меня вдруг раздался телефонный звонок.

— Здорово, сосед. У тебя «на кухне» случайно рации свободной нет? Хочу, понимаешь, с небом связаться, поприветствовать наших летунов, давненько не видали их... Как кто говорит? Не узнал соседа? Подполковник Добровольский это... тьфу, «шестнадцатый» я, совсем забыл.

— Вот погоди, «шестнадцатый», услышит «первый», он тебе всыплет «рацию»!

«Первый», командир дивизии Акименко, действительно вскоре приехал. Он частенько наезжал в полки ко мне и к Фиалке, стремясь, видимо, получить доказательства, «кумекаем» ли мы, бывшие штабисты, в боевых делах.

— Кумекаете, — удовлетворенно констатировал он, приехав в последний раз.

Уходя, не отказал себе в удовольствии прибавить:

— Надеюсь, сейчас, Бабаджанян, ты не обижен на наш лексикон? Окопники мы, — закончил он как ни в чем не бывало.

— «Окопники» — это он для красного словца, — сказал Пивоваров после ухода Акименко, — ты не верь в эту грубость, показная она у него. Знаешь, есть такие люди: им кажется, что мужество и мужиковатость — тождество. На самом деле я-то Акименко понял, он душой болеет за тебя, за меня, за всех. Это такой...

Пивоваров понял. Он мастер был понимать, я — нет. Но, наверное, потому именно он был комиссаром, а я строевым командиром. И учился у него постижению этой науки «понимать», понимать человека. Без ложной скромности скажу, что, наверное, политработники потому и дружили со мной, что замечали мое прилежание в постижении этой науки.

В первых числах сентября, когда готовился контрудар под Ельней, передавая нашему полку, подкрепленному еще одним батальоном, приказ временно перейти в распоряжение соседей, 102-й танковой дивизии, полковник Акименко в завершение обронил: «Возвращайтесь [45]со славой, без славы мы вас назад не примем».

Наутро мы с комиссаром Пивоваровым прибыли в распоряжение командира 102-й полковника И. Д. Илларионова. Сверив наши карты, вычертив красную стрелку и твердо заострив ее конец, командир 102-й отшвырнул карандаш.

— Наступать не-мед-лен-но... Ясно?

— Ясно. Но разрешите доложить: немедленно не могу.

— Это еще что такое?! — грозно переспросил комдив.

— Полк на марше — в пятнадцати-двадцати километрах от переднего края. Для выхода на рубеж требуется не менее четырех-пяти часов.

— Майор, вы плохо начинаете, каково кончите?

Обратился к начальнику штаба:

— Полк усилить танковым батальоном, четырьмя артдивизионами.

Повернулся вновь ко мне.

— Марш сократить вдвое.

Снова повернулся к кому-то.

— Начальник разведки! Проверить точность выполнения приказа. Все свободны. Выполняйте приказ!

Легко сказать: выполняйте приказ. Люди прибудут еле живые после такой бешеной гонки и не успеют даже поесть.

Мы шли с Пивоваровым, угрюмо опустив головы. Нас нагнал начальник разведки, которому был поручен контроль за нами. Чувствуя крайнюю неловкость от поставленной ему задачи, этот майор, как бы извиняясь за своего начальника, произнес:

— Вы, товарищи... не очень огорчайтесь. Мы в штабе к нему уже приладились. Наш командир строгий, ко храбр до дерзости, и обстановка сложная. Начальник штаба дал мне распоряжение сделать все, чтоб неоправданных действий не было. Не беспокойтесь, — смущенно улыбаясь, закончил он, — я буду информировать начальство соответственно.

Мы с Пивоваровым молча пожали руку нашему новоявленному другу.

Наступление мы подготовили тщательно. В намеченный час артиллерия, танки, пулеметы открыли ураганный огонь по огневым точкам противника. Затем рванулась [46]в наступление наша пехота, теперь уже легко преодолевая слабенькое сопротивление редких сохранившихся огневых точек врага. А затем ринулись вперед те восемь танков, которые придал нам комдив 102-й. Но после той подготовки, что мы провели, восемь KB — уже серьезная сила.

Оборона противника прорвана, советские войска ворвались и полностью закрепились в городе Ельня.

— Молодец, победителей не судят, — сказал, отпуская мои «грехи», прибывший сюда командир 102-й полковник И. Д. Илларионов.

Всегда был мне не по душе этот афоризм древних. И кажется, не я первый беру на себя смелость опровергать его. Победителей судят. Судят дважды: современники — однополчане тех, кто полег; история, которая в назидание тем, для которых цель оправдывает средства, сохранила воспоминания о пирровой победе. Но первый суд, суд однополчан, может быть, самый суровый, ибо он требует ответа за человеческие жизни. Тот, кому они доверены, имеет право рисковать и жертвовать ими гораздо меньше, чем своей собственной. И потому обязан всегда, и при всех обстоятельствах, и во имя любой цели руководствоваться единственной мыслью: а все ли я сделал, чтобы избежать этих жертв? Мне, военному, кажется, что это непреложное требование, ибо оно вытекает из нашей, коммунистической морали.

Под Ельней впервые за два первых месяца войны враг понес чувствительные потери. Немцы вынуждены были отвести отсюда ослабленные две танковые, одну моторизованную дивизию и одну мотобригаду.

Бои за Ельню навсегда останутся в моей памяти. В дни двадцатипятилетия Победы, в 1970 году, ельнинцы удостоили меня, как командира сводного отряда, в числе других войск освободившего Ельню от фашистской нечисти, звания почетного гражданина этого древнего русского города.

К 8 сентября опасный ельнинский выступ был ликвидирован. Мы снова вернулись в свою родную 127-ю...

Верхом едем с Н. И. Пивоваровым вслед за головным батальоном нашего 395-го полка. Впереди на горизонте замаячили силуэты двух всадников. Один из них энергично машет фуражкой. Узнаем начальника политотдела дивизии батальонного комиссара Е. И. Сорокина.[47]

Подъехав, он потребовал:

— Остановите движение колонны. Получен приказ наркома обороны — надо огласить всему личному составу. И вас поздравляю: нынче вы — гвардейцы!

Недоуменно мы смотрели на радостное выражение лица Сорокина.

— Да, да, братцы, это я буквально говорю — «гвардейцы». Родилась советская гвардия! Вот приказ. Кто из вас его будет оглашать?

— Ну, это все-таки лучше сделает комиссар полка. Давай, Николай Игнатьевич, действуй! — сказал я Пивоварову. — А я сейчас остановлю движение. Сто-ой!..

Через несколько минут полк уже был выстроен прямоугольником под прикрытием небольшой рощицы.

— Смирно! Слушай приказ народного комиссара обороны!

Пивоваров выступил вперед и четким голосом начал:

— «Приказ народного комиссара обороны СССР № 308, 18 сентября 1941 года, город Москва. О переименовании 100-й, 127-й, 153-й и 161-й стрелковых дивизий соответственно в 1-ю, 2-ю, 3-ю, 4-ю гвардейские дивизии.

В многочисленных боях за нашу Советскую Родину против гитлеровско-фашистской Германии 100-я, 127-я, 153-я, 161-я стрелковые дивизии показали образцы мужества, отваги и организованности. В трудных условиях борьбы эти дивизии неоднократно наносили жестокие поражения немецко-фашистским войскам, обращали их в бегство, наводили на них ужас...»

Пивоваров кончил. В молчании застыл строй. Прерывающимся от волнения голосом Пивоваров спросил:

— Дорогие друзья! Содержание приказа наркома понятно?

— Товарищ комиссар! — послышался голос сержанта Ступанева. — Можно попросить: прочитайте еще раз.

Когда Пивоваров повторил текст, раздался общий, как по команде, хотя никто ее не подавал, крик «ур-ра!».

Ликование было безмерным. Гордое слово «гвардия» вдохновляло на подвиг, вселяло уверенность в безусловность грядущей победы над врагом, в силу Красной Армии, в незыблемость советского строя. Свидетельство тому — поток заявлений в партию и комсомол. Пожалуй,[48] никогда еще наше партбюро не разбирало такого количества заявлений.

...Короткая передышка между боями. С Н. И. Пивоваровым присутствуем на заседании партбюро. Проходит оно в подвале полуразрушенного дома. Внезапно открывается дверь, на пороге вырастает коренастая фигура сержанта Прохоренко.

— Можно до вас?

— У тебя что-нибудь срочное, Прохоренко? Заседание у нас.

— Та я ж прийшов для того же. Ну як, можно пройти до вас?

— Коли так, — отвечал секретарь партбюро, — проходи, Прохоренко, садись.

— Спасибо. Ось и бумаги мои, — он положил на ящик перед секретарем сложенные вчетверо листы.

— Ага, заявление... рекомендации.

— Что ж, товарищи члены бюро, рассмотрим заявление Прохоренко?

Присутствующие одобрительно закивали.

На все вопросы Прохоренко отвечал бойко и как бы давая понять, что готов отвечать на новые вопросы. Все время добавляя: «Та це я вже знаю!»

— Вроде как все на свете знаешь, — придирчиво пробурчал присутствовавший старшина Капустин. — А скажи нам... Программу партии знаешь?

— Программу? — переспросил Прохоренко. — А як же. Программу я дюже добре разумию.

— Так, — поддержал его старший политрук Якубов. — В чем же основная суть Программы нашей партии?

Прохоренко встал, вытянулся по стойке «смирно» и торжественно отрапортовал:

— Товарищи! Вы уси знаете, шо вчора из своего пулемету я убив шестнадцать фашистов. Их усих, гадов, треба изничтожить. Назад ни шагу. О це вам и Программа нашей партии!

Присутствующие широко заулыбались, оживленно заговорили.

Сержант Прохоренко был единогласно принят кандидатом в члены ВКП(б). В ближайшем же бою он показал, как реализует свою «программу» — на его счету появились новые десятки уничтоженных фашистов.[49]

И все же фашистские полчища продвигаются вперед. Еще в августе Гитлер после долгих споров со своим генералитетом принял решение о временном переносе наступления с Московского направления на южное, Киевское.

Нельзя здесь, кстати, не отметить нелогичность современных фальсификаторов истории по поводу того, что это была, мол, «роковая» ошибка Гитлера и, внемли он тогда Браухичу, настаивавшему на продолжении наступления на Москву, война была бы выиграна Германией.

Обратимся к фактам. Немцы создали опасную ситуацию на юго-западном направлении. Будет объективным, если отметим, что действия Брянского фронта оказались недостаточно эффективными, 2-я танковая группа немцев пробилась за Десну, фронт был прорван, группа Гудериана одерживала новые победы. Успех на южном направлении в тот момент также сопутствовал врагу. Что же «рокового» было в решении Гитлера отложить наступление на Москву и нанести решающий удар там, где, казалось, добиться победы легче?

Для обеспечения левого крыла Брянского фронта на стыке с Юго-Западным фронтом, где создалась чрезвычайно тяжелая обстановка, была создана оперативная группа генерала А. Н. Ермакова, армия которого отличилась впоследствии при обороне Тулы, в Московской битве.

А сейчас, в конце сентября, оперативная группа А. Н. Ермакова, в которую была включена и наша дивизия, перебазировалась в район восточнее города Глухова.

Группе было приказано нанести контрудар врагу, а затем стойко оборонять занятые рубежи.

К этому времени танки Гудериана захватили Ямполь, Глухов, Путивль, Конотоп, Бахмач. На участке Глухов — Путивль действовал моторизованный корпус противника, усиленный пехотной дивизией. Оперативная группа генерала А. Н. Ермакова значительно уступала противнику по своей мощности. Не встречая серьезного сопротивления, она подошла к Глухову, а затем к Путивлю. Большего сделать не удалось.

Здесь мне кажется уместным сказать, что нельзя смешивать контрудар с контрнаступлением. И хотя моему читателю может показаться, что эта военная премудрость [50]сложна и интересна лишь для специалиста, все же попробую елико возможно популярно разъяснить эти военно-теоретические тонкости, ибо без представления о них нельзя понять, почему войска оперативной группы А. Н. Ермакова не достигли значительного успеха.

Советская военно-теоретическая школа еще до начала, а затем и в ходе Великой Отечественной со всей четкостью определила грани наступления, контрнаступления, контрудара и контратаки.

Если наступление и контрнаступление предпринимаются для разгрома врага и достижения победы в операции, кампании, в войне в целом, то контрудар и контратака — функции обороны.

Оборона, в свою очередь, бывает стратегическая, оперативная, тактическая. В начале войны Советские Вооруженные Силы вынуждены были осуществлять оборону по всему фронту — стратегическую оборону. Да, это была мера временная — для подготовки к будущему наступлению (что, как уже говорилось выше, вполне отвечало советской военной доктрине).

При введении стратегической обороны в крайне тяжелой сложившейся обстановке мы кое-где позволяли себе перейти в контрнаступление, но только при наличии вполне благоприятных условий. Так было под Тихвином, под Ростовом, так было, наконец, в конце осени 41-го под Москвой.

Другое дело контрудар или контратака (в зависимости от количества войск, участвующих в сражении). Эти меры предпринимаются в системе оперативной или тактической обороны, когда в систему обороны прорывается противник, чтобы его отбросить и восстановить существовавшее положение. Но контрудары и контратаки тоже предпринимаются лишь при мощной поддержке артиллерии, авиации, танков. Более того, приводят к успеху в том лишь случае, если на узком участке фронта создается превосходство своих сил над силами противника.

На участке же оперативной группы А. Н. Ермакова не сложилось благоприятного соотношения сил.

Противник бросил в бой много танков, одним ударом рассек боевые порядки нашей пехоты, разобщил их на многочисленные отдельные группки, на севере вышел к реке Клевень, на юге, в районе Чернева,[51]прижал к реке полки 2-й гвардейской стрелковой дивизии.

Терпя потери, особенно от авиации противника (нашей авиации и зенитных средств почти не было), наши дивизии вынуждены были с тяжелыми боями отойти на восточный берег реки Клевень. На западном берегу, в районе Чернева, отстаивая крошечный участок в два километра, остался, теряя сотни людей, наш 395-й полк, в который влились отошедшие из района Путивля остатки двух батальонов соседнего 875-го полка.

Противник простреливал наш крохотный плацдарм насквозь. В батальонах оставалось по сто — сто двадцать активных штыков. Дрались все, даже солдаты хозяйственных подразделений.

Командир дивизии А. З. Акименко, уже генерал в то время, требует по телефону:

— Доложите, где находитесь.

— На своем командном пункте, товарищ генерал.

— Это понимаю сам. А где ваш командный пункт?

— На кладбище, товарищ генерал.

— Худые шутки, Бабаджанян.

— Никак нет, товарищ генерал, не шучу. Действительно на кладбище села Чернева.

— Гм... Меня информировали, что вы намереваетесь к ночи отступать на восточный берег.

— Да, действительно просил начопера дивизии передать вам об этом мою просьбу: много раненых, мало боеприпасов, противотанковых средств. Надо спасти оставшихся людей.

— Ни шагу назад. Стоять насмерть.

— Ясно, товарищ генерал. Других просьб не имею.

Трубка долго молчала, потом раздалось покашливание. Наконец Акименко произнес:

— Ну пойми же, дружок, видимо, так нужно. Я ничего изменить не могу.

Ко мне в блиндаж неожиданно вваливаются двое. Я ахнул: майор П. Я. Фиалка, весь в крови, и его ординарец.

— Вот, тащит, — как бы оправдываясь, проговорил П. Я. Фиалка, — як бы я ему куль, чи шо...

— Ранен, батя, ранен чуть повыше сердца, — докладывал ординарец, — я их в госпиталь тащу, а они сопротивляются. Скажите им вы, товарищ майор, — умоляюще просит солдат.[52]

— Да ну тебя, привязался, — ворчит ему в ответ Фиалка, а сам на ногах не стоит, обессиленно опускается на землю.

— Вот что, Петр Яковлевич, тогда на переправе ты меня не слушал, спасти хотел. Теперь я тебя слушать не буду... Веди в госпиталь, — приказал я ординарцу, — будет сопротивляться, свяжи.

— Ну, ты не очень-то командуй моими хлопцами, — слабо возражает Фиалка.

— Петр Яковлевич, ты же пойми, твое место, по самому-самому честному, сейчас в госпитале.

«Пусть отлежится в госпитале, — подумал я, — авось выживет в этом аду».

А бой с каждой минутой становился все ожесточенней. Доносят: танки противника прорвали наш правый фланг.

— Командир, я туда! — крикнул комиссар Пивоваров и уполз по ходам сообщений, остановить его я уже не мог.

Там, на правом фланге, неравный бой вели пулеметчики лейтенанта Н. А. Василяна. Убили командира расчета, ранили пулеметчика. Василян ложится к пулемету, рядом, не говоря ни слова, Пивоваров. Пехота противника бежит.

Бывшего бакинца, ныне инженера одного из крупнейших ереванских заводов Николая Арташесовича Василяна я встретил после войны. Мы снова вспомнили тот бой.

Пивоваров подает и подает ленту.

И вдруг Василян чувствует, что Пивоварова нет. Пивоваров убит.

Нет комиссара Пивоварова, я не знаю утраты горше. На войне горька любая утрата. Но каждая в тот момент, когда она постигает тебя, кажется горше всех. Нет Пивоварова, нет друга и спасителя. Нет человека, который в первую же встречу показался знакомым всю жизнь. «Командир, — любил он говорить, — ты думай о том, как полку достигать победы в бою, остальное доверь мне — дисциплину, сознательность, снабжение... Не подведу».

Он не подводил. Он был из славной когорты старых кадровых комиссаров Красной Армии. Это о таких, как он, наверное, впервые кто-то сказал: душа полка...

Весь следующий день, несмотря на все хлопоты, я[53]не мог заставить себя забыть хоть на минуту о Пивоварове.

«...Командир, можешь верить, не подведу», — не шли из памяти его слова, его интонации.

Сам того не замечая, я забрел во второй батальон. Улегся к станковому пулемету и короткими очередями обстреливал немецкую пехоту — нужно было дать выход потребности вот так, буквально физически, отомстить за Пивоварова.

Еще очередь, еще... Кто-то за моей спиной всунулся в окоп, тяжело дышит. Не отрываясь от пулемета, спрашиваю:

— Кто там еще?

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

— А после не сможете? Тоже нашли время, — отвечаю в сердцах, не оборачиваясь.

— Разрешите доложить. Вновь назначенный комиссаром вверенного вам полка, старший политрук Скирдо прибыл для прохождения службы.

«Кто-кто? Что-то очень знакомая фамилия». Оборачиваюсь. Передо мной молодой человек со шпалой на петлице.

— Повторите, как ваша фамилия?

— Скирдо.

— Митрофан Павлович?

— Да, — растерянно отвечает старший политрук, — а вам разве уже обо мне докладывали?

— Нет еще.

— Откуда же...

— Откуда знаю вас по имени и по батюшке? У меня пока память хорошая. Ведь это вы дней за пять до начала войны, читая лекцию о международном положении, заявили во всеуслышание: «В случае расширения орбиты мировой войны наш враг номер один — Германия»?

— Я...

* * *

Впоследствии война раскидала нас с М. П. Скирдо по разным фронтам, но, видно, суждено нам было встречаться неожиданным образом. Вскоре после окончания войны в Москве, в толчее самого оживленного перекрестка, я вдруг нос к носу столкнулся с Митрофаном Павловичем, полковником М. П. Скирдо — профессором Академии Генерального штаба, доктором[54]философских наук. Труды его, посвященные отражению борьбы материализма и идеализма в истории развития военно-теоретической мысли, о роли народных масс и личности в современной войне широко известны в кругах военных ученых...

Ночь прошла относительно спокойно.

С первыми же лучами солнца в небе появились десятки пикирующих бомбардировщиков противника.

За неполный час от Чернева не осталось ровным счетом ничего. Дым и пыль не успели рассеяться, как последовала артиллерийская подготовка. А потом двинулись вражеские танки и пехота.

Казалось, такой удар невозможно выдержать. Связь с дивизией потеряна, помощи ждать неоткуда. Выдержат ли нервы бойцов?

Выдерживают. Батарея старшего лейтенанта И. Ф. Зыбина перед тем, как сама погибнуть, успела уничтожить тринадцать фашистских танков. Бутылками с горючей смесью подожгли по два-три танка сержанты Кэлиниченко, Ступанев, рядовой Слабоданюк, старший лейтенант Близнюк.

Ценой больших потерь, бросив в сражение множество новых танков, враг прорвал нашу оборону.

Танки двигались в направлении нашего командного пункта, медленно, опасливо, по огородам, подминая под себя стебли кукурузы, коноплю, кустарник, ведя на ходу огонь из своих пушек и пулеметов. Они постепенно окружали нас.

Калиниченко решительно придвинул к себе противотанковые гранаты.

В тот же момент на плечо ему легла рука Слабоданюка:

— Погоди, сержант, дай-ка я...

Он взял левой рукой у Калиниченко одну из гранат, в другой руке у него была зажата бутылка с горючей смесью.

— Не лезь поперед батьки, — проворчал Калиниченко. И они двинулись оба навстречу танкам. До танков осталось метров тридцать-сорок.

Траншеи замаскированы, танкисты их не замечают. Откинулись люки на двух башнях, высунулись двое в черных шлемах. Старший лейтенант Близнюк бьет по[55]ним из пистолета, его поддерживает из автомата красноармеец Ступанев. Мертвые тела немецких танкистов проваливаются в люк.

Но траншея демаскирована, и вражеские танки, резко заскрежетав гусеницами, кидаются в нашу сторону. Однако к ним уже приблизились Калиниченко и Слабоданюк — летят бутылки и гранаты, две машины вспыхивают, остальные, отстреливаясь, пятятся назад. Новая волна танков. И снова бой. Смертельный бой.

— Знай наших, знай гвардейцев! — кричит в исступлении Слабоданюк, швыряя навстречу черной машине очередную гранату. — Стоим насмерть!

— Врешь, гад, не пройдешь... — вторит ему Калиниченко. А сам уже еле губами шевелит, испекшимися, закусанными до кровоподтеков. Видно, ранен, но даже перевязку сделать некогда.

Вечером мы все-таки получили команду отойти на восточный берег реки Клевень. Под прикрытием дыма и темноты через широкую болотистую пойму остатки полков перебрались на другой берег. Там нас поджидал генерал Акименко. Подошел ко мне, обнял, поцеловал.

— Спасибо.

— Вот все, что осталось от гвардейского полка, товарищ, генерал, — обвел я рукой редкие шеренги бойцов.

— Полк дрался геройски, со славой.

— Но Пивоварова-то больше нет...

Акименко обеими руками сжал мои руки.

* * *

3 октября Орел пал. Создалась угроза Курску. Наша дивизия была отведена для обороны этого города. Командование понимало, что бои в этом направлении занимают немаловажное место в новом наступлении противника на Москву. Как известно, этот замысел врага, которому он дал помпезное кодовое наименование «Тайфун», оказался порочен и потерпел позорный крах, с которого начался закат военной славы вермахта. Но не стану забегать вперед, отмечу только, что, сознавая ответственность за обороняемый под Курском рубеж, советские войска дрались с удвоенной силой, большое участие в оборонительных мероприятиях принимало гражданское население Курска. Энтузиазм[56]защитников города был так велик, что, казалось, ни за что не быть Курску в руках неприятеля. Но врагу удалось обойти город с севера и юга и лишь тем заставить защитников Курска оставить его.

* * *

В ноябре бои шли в районе города Тим, причем успешные оборонительные бои, когда части дивизии, переходя в контратаки, сковали продвижение врага и заставили его перейти к обороне.

Ударили первые морозы, сковали действия и наших, и войск противника. Участились случаи, когда подразделения, коченея от холода на открытых местах, чтоб согреться, врывались в небольшие деревеньки и села, выколачивали оттуда немцев и блаженствовали у русских печей, которые обрадованное население ради такого праздника — возвращения своих — готово было раскалить докрасна.

— Замерзают люди, — сказал мне однажды мой новый комиссар Скирдо.

Я понял, на что он намекает.

— А что, политруководитель не боится, что нас обвинят в партизанщине?

— Обвинят, — невозмутимо подтвердил Скирдо.

— Так что же делать?

— Люди мерзнут, командир.

— Ладно, комиссар, возьму на себя, — сказал я. — Обвинений начальства в партизанщине я, кажется, меньше опасаюсь, чем твоих — в бессердечии, антигуманизме и... чего еще там придумаешь...

С небольшой группой солдат, около батальона, кажется, мы со Скирдо ночью ворвались в небольшое сельцо Чумаково. Там был гарнизон — человек двести. Большинство мы перебили, а остальные через несколько часов явились сами добровольно в плен: холод заставил.

В теплых хатах мы коротали остаток ночи. Но недолго было наше блаженство — ранним утром нас со Скирдо потребовал к себе комдив Акименко.

— Ты, командир... не очень-то бери на себя, — проговорил Скирдо, — мне отвечать, как политработнику, ведь это я и подбил тебя...

— Ладно, ладно. Тоже самоотверженный какой отыскался, — отмахнулся я.[57]

В избе комдива было тепло, сидело много незнакомых людей.

— Вот, позвольте вам представить моих ночных героев, — обращаясь к незнакомцам, сказал ворчливо Акименко. — Уж и не знаю, что с ними делать — под трибунал отдать, что ли, за партизанщину?

Скирдо, отодвинув меня, выступил вперед.

— Товарищ генерал, мы истребили целый батальон, захватили село, и за это нас под трибунал?

— Да ты, дурья голова... Простите, — генерал повернулся к женщине в военной форме, — лексикон у нас тут, знаете... Окопники мы...

И, уже обращаясь ко мне, продолжал:

— Не за то наказывать вас надо, что село захватили, а за то, что командир полка да плюс еще комиссар во главе батальона лезут в самое пекло. А не ровен час угодили бы в плен комполка и комиссар, — что тогда?

Мы молчали понурив головы.

— Знаете, как это называется? — продолжал А. З. Акименко. — Легкомыслие и... и... мальчишество, вот как это называется.

— Простите, товарищ генерал, что я вмешиваюсь, — сказала женщина со шпалами на петлицах, — но мне кажется, что можно подобрать еще и другие синонимы. Например: дерзость, удаль... ну... решимость, что ли...

— Ванда Львовна делает явные успехи в русском языке, — сказал другой военный, тоже в довольно высоком чине.

— Будет хорошо, если генерал представит нас своим смельчакам, — сказала женщина.

— «Смельчакам»... — проворчал Акименко. — Ну, идите, «смельчаки», знакомиться. К нам в гости писатели приехали, героев ищут, в «Правде» описать, вы тут вроде и некстати оказались.

Нам протягивали руки с трех сторон.

— Ванда Василевская.

— Микола Бажан.

— Александр Корнейчук.

А генерал не унимался:

— Вы, товарищи писатели, вон сколько синонимов им понадавали, а я вот сейчас про них такое расскажу — убедитесь, что мой окопный лексикон самый точный: легкомыслие это. И еще фокусничество. Вот[58]возьмите его, например. — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Думает, я не знаю, какой фокус он учудил третьего дня в наших тылах. И хоть он и сами пострадавшие обещали держать все в тайне, мне все-таки об этом доложили.

И Акименко стал рассказывать. Он так рассказывал, что, хотя я и уверен, многие давно забыли, как он это делал, и мне уже не грозит опасность выглядеть не очень пристойно в глазах читателей, лучше этот случай перескажу я сам.

В тот день поздним вечером вызвали меня в штаб по каким-то вопросам, видимо не очень срочным. На дворе тьма, идет колючий мелкий снег, дороги замело. И за каким чертом надо мне в такую погоду мчаться в штаб, да еще по вопросам какого-нибудь фуражного снабжения! Кляну тыловиков последними словами.

Путь был долог — коня и то загнал. Приезжаю, вхожу по темной каменной лестнице в станционное строение, где размещалось тыловое управление. Тьма кромешная, двигаюсь по коридору ощупью. Наконец вижу щелочку, из которой выбивается тоненький лучик света.

Приоткрыл эту дверь и вижу такую картину: четверо — начпрод дивизии, начхим, начмед и уже не помню какой, но тоже начальник дивизионной службы — сидят за столом. Светит им керосиновая лампочка, в железной печурке дрова потрескивают по-домашнему. И все четверо... забивают «козла».

Ну, проняло тут меня. Распахнул дверь, влетел — весь в снегу, из-под подшлемника только глаза видны. Кричу, подделываясь под немца: «Хенде хох!»

В руке плетка кавалерийская, замахнулся ею...

Теперь понимаю, хоть кто на их месте испугался бы в тот момент. Бывали случаи, когда в поисках теплых мест немецкие отдельные группы врывались в населенные пункты, где расквартировывались наши части.

Мое счастье, что никто из «плененных» мной начальников не выхватил пистолета и не укокошил незваного пришельца, а то кто бы теперь написал эти воспоминания!...

Как подумал об этом в тот момент, тут же подшлемник сдернул с себя. Вдоволь насладился их растерянностью и смущением, но пообещал никому о случившемся не рассказывать.[59]

Так по сей день остается для меня тайной, кто же поведал обо всем комдиву, даже не остановившись перед опасностью быть оконфуженным на всю жизнь...

Рассказывает все это комдив гостям, сердито рассказывает, а они хохочут.

Видит комдив, что суровость его не производит впечатления на писателей, и сам уж улыбается. И уже смеемся мы все, вдосталь давая разрядку своим нервам, напряженным до предела в те трудные дни.

Но всеобщий смех перекрывает чей-то могучий бас — здесь, оказывается, еще и сосед мой, командир 875-го гвардейского стрелкового полка подполковник М. И. Добровольский:

— Товарищ генерал, коль пришли Бабаджанян и Скирдо, я, наверное, уже не нужен товарищам писателям.

— Мы уважаем вашу скромность, товарищ Добровольский, — сказал кто-то из гостей, — но вы нам так и не поведали о, так сказать, лично ваших героических делах.

Добровольский слыл у нас в дивизии человеком неистребимого балагурства, и невозможно было предвидеть, какое очередное коленце он сейчас выкинет. Но тут Добровольский смешался. Однако сказал, старательно пряча ухмылку:

— Товарищ комдив, разрешите мне отбыть, меня ждет полк, мне надо его вести в атаку.

Щелкнул шпорами, отвесил поклон гостям, вскочил у крыльца на своего коня и, чтоб видели в окно, картинно выхватил шашку, рявкнул, словно действительно перед ним рыли копытом кони его эскадронов.

— Полк! В атаку! За мной! — только снежный вихрь от него остался.

Статья в «Правде» действительно появилась. Переоценив наши боевые заслуги — если судить по количеству эпитетов, отведенных нам, — Бажан, Василевская и Корнейчук рассказали в ней о том, что под деревней Выползово полк Добровольского при помощи и моего полка, зашедшего к немцам в тыл, полностью уничтожил пехотный полк противника...

Конечно же, ни о шашке Добровольского, ни о том, как я покуражился над беднягами тыловиками, в ней не было ни слова...[60]

Аппетит приходит во время еды.

— Послушай, Митрофан Павлович, — сказал я как-то Скирдо, — тут идея одна есть... Сам бы принял в ней участие, если б не боялся Акименко.

— Гнева Акименко ты, похоже, больше немца боишься, — рассмеялся Скирдо. — А что за идея?

— Разведчики доложили: в селе Синьчуково — это в тридцати километрах от переднего края — штаб немецкого пехотного полка. Чувствуют себя немцы там как у Христа за пазухой: дескать, до передовой очень далеко... Улавливаешь?

— Пока только в общих чертах. А дальше? — торопил явно заинтересованный Скирдо.

— Дальше — выделить отряд добровольцев-лыжников — и с богом. Хороший «язык» нужен до зарезу...

— Кому командовать?

— Вот то-то и оно — кому? Заманчиво, но...

— «Но» твое понимаю... Однако и Акименко, сам понимаешь, прав... Может, командиром отряда майора Заброду?

— Идет! Подходящая кандидатура.

Отряд Заброды выступил после полуночи. Мела пурга, ограничивала видимость. Лыжники — в белых маскхалатах, с помощью двух проводников — местных колхозников, незаметно для противника пробрались в Синьчуково.

Вот и здание школы, где расположился штаб немецкого полка. Группа сержанта Пожидаева — красноармейцы Константинов, Беридзе, Ткаченко — бесшумно сняла часовых и ворвалась внутрь здания. Можно себе представить, каковы были изумление и ужас немецких штабников, вдруг увидевших советских воинов.

Фашисты совершенно не ожидали такого дерзкого налета. Другая наша группа — капитан Парицкий, сержанты Калиниченко и Гуменюк — проникла в дом, где ничего не подозревавшие офицеры беспечно играли в карты. Карта их оказалась бита — ни один не ушел живым.

Третья группа — лейтенант Ярош, старшина Кухаренко, рядовые Арзуманян, Колосов, Чаплыгин, Борщов — бутылками с горючей жидкостью подожгла автомашины и танки противника.

В селе началась страшная паника. Перепуганные гитлеровцы выбегали на улицу в одном белье, а из бани — [61] прямо нагишом. И везде их настигала карающая десница советских бойцов.

Особо отличились в этой операции недавно принятые в партию сержанты Прохоренко, Пожидаев. Получил тяжелое ранение лейтенант Ярош. За ранеными ухаживала санинструктор Катя Арепьева, но и сама была ранена.

К рассвету, подобрав раненых, захватив пленных, отряд возвратился «домой».

А. З. Акименко, поблагодарив за «языка», долго допытывался, не приняли ли участие в этом рейде мы со Скирдо.

— Что вы, товарищ генерал, я и на лыжах ходить не умею, а пурга сами видите какая, — объяснял я.

— Не умеешь? — недоверчиво переспросил А. З. Акименко.

— Не умею, — твердо повторил я, впервые не постеснявшись, что это так на самом деле. — Не учили нас в ЗПШ этому. Редко идет на Кавказе снег.

Этот последний довод, кажется, убедил генерала, хотя он проворчал насчет того, что физподготовка личного состава не находится на должной высоте. Увы, он был прав.

После войны мы в военных училищах и в частях уделяем самое серьезное внимание всестороннему физическому развитию будущего командира и бойца. Но каждый юноша, кем бы он ни был сегодня — рабочий или студент, колхозник или старшеклассник, — завтра может оказаться воином, защитником Родины. Физическая закалка, любовь к спорту — необходимые качества, которые должна воспитывать в себе молодежь. Гармоническое развитие личности немыслимо без настоящей, разумной и обязательной физической подготовки. И то, что в твоем краю река не течет или снег не выпадает, — не убедительное, а с годами грустное оправдание...

* * *

Зимой 1941/42 года наша дивизия находилась в составе Юго-Западного фронта. Затем вместе с 3-м гвардейским стрелковым корпусом, в состав которого входила, она передается Южному фронту и сосредоточивается в отбитом у врага Ростове-на-Дону. Командиром корпуса назначается генерал-майор А. З. Акименко, а комдивом полковник К. П. Неверов, которого я знал[62]прежде — он был в нашей дивизии начальником штаба. За глаза мы все звали его не Неверов, а Веров. И в этом сказывалась общая к нему симпатия, которую он завоевал эрудицией, уравновешенностью, недюжинной храбростью.

Прифронтовой Ростов жил по суровым законам — светомаскировка погружала во тьму и Садовую, и Буденновский, и Ворошиловский. Строгие патрули прекращали всякую уличную жизнь после наступления комендантского часа.

Ночью мы начали вывод войск из города, чтобы перегруппировать их наиболее подходящим образом для перехода в наступление.

После успешного освобождения Ростова в конце 1941 года наши войска в марте 1942-го, чтоб освободить Таганрог, предприняли новое наступление. По замыслу командования 3-й гвардейский стрелковый корпус, в который входила наша дивизия, должен был прорвать мощную оборону противника на реке Миус севернее Покровского и, обойдя с севера Таганрог, окружить таганрогскую группировку противника.

Наши военные историки справедливо пишут о том, что осеннее контрнаступление под Ростовом в 1941 году сыграло в сочетании с другими операциями наших войск огромную роль. Мне хочется высказать и некоторые критические замечания по поводу того, как иногда на некоторых оперативных участках готовились наступательные операции. Я имею в виду наступление наших войск в районе Таганрога, наступление на широком фронте, без создания очевидного превосходства над противником на определенных узких участках; отсутствие глубокого эшелонирования своих войск; недостаточность и слабость артиллерийской и авиационной подготовки наступления. И конечно же, я имею в виду имевшие при этом место тактические недостатки командиров частей.

Расскажу об одном таком случае, за который я кляну себя по сей день.

В нашем полку долгое время мы готовили снайперов. Их уже было человек шестьдесят, молодых парней, не старше двадцати лет. Глаз острый, рука крепка. У каждого на счету десятки уничтоженных солдат и офицеров противника.

Так вот, этих ребят я собрал и приказал до начала[63]наступления на нашем участке не допустить ни одного передвижения вражеских солдат. Ну, ребятам только того и надо — за день на участке в два километра они загубили десятки фрицев.

Но этого было достаточно, чтобы противнику стало ясно: на данном участке — прибытие новых воинских частей. Это потом подтвердили и пленные. От заслуженной кары за недомыслие меня спасло, пожалуй, только в тот же день начавшееся наступление 56-й армии, которой к этому времени вместо Ф. Н. Ремезова уже командовал генерал-майор В. В. Цыганов.

Атаки пехоты на широком фронте оказались бесплодны — им предшествовал столь слабый артиллерийский налет, что огневые точки противника тотчас же ожили.

В атаку вместе с частями 2-й гвардейской стрелковой дивизии пошли три морские стрелковые бригады, входившие в наш корпус, дружно пошли, геройски — вот уж недаром прозвали их немцы «черной смертью». Но, не поддержанное танками и авиацией, наступление моряков захлебнулось.

Да, прав был А. З. Акименко, когда настаивал на создании глубркоэшелонированных боевых порядков, на сосредоточении корпуса на узком участке прорыва, чтобы возникла более плотная артиллерийская группировка. Генерал Акименко был способным военачальником. Опыт, приобретенный еще в гражданскую войну, сочетался у него со смелостью мысли, а бесстрашие — с глубоким и трезвым расчетом, основательностью суждений. Жаль, тогда его не послушали...

Три дня длился штурм переднего края противника — и все безрезультатно. Тогда генерал-майор Цыганов бросил в бой танковую бригаду. Теперь уже танки шли в бой без поддержки пехоты и авиации. И хотя они местами вклинились в оборону противника, но вскоре были отброшены и многие машины уничтожены противотанковыми средствами.

Передают приказ командарма: командирам полков лично возглавить атаку пехотных цепей, любой ценой прорвать оборону противника.

Скирдо, оказавшийся свидетелем разговора командарма с нашим комдивом, позже пересказал мне этот диалог примерно так:

— И не спорь со мной, комдив, мы в гражданскую[64]всегда впереди своих полков шли в атаку, личным примером поднимали бойцов.

— Но, товарищ командующий, — пытался возразить ему комдив полковник Неверов, — у нас остались считанные танки, если их бросить сейчас, немцы и их пережгут, с чем останемся?

Приказ есть приказ. Добрался я до передовых рот — там в живых осталось до трети положенного состава. В окопах вода по колено.

А напротив — отличные дзоты, хорошо замаскированные на господствующих высотах. Попробуй сунься. «Нет, — подумал я, — о наступлении не может быть и речи». Этой же ночью дополз обратно на командный пункт дивизии, доложил обо всем комдиву.

Выслушав мой доклад, Неверов сказал:

— Хорошо, примем меры.

Было это уже к утру, и утром нас всех вызвали на совещание в штаб армии.

Присутствовали все командиры и комиссары полков. Вел совещание сам командарм.

Генерала Цыганова я видел впервые — в полках он появлялся редко. Говорить начал, преодолев сильную одышку, сидя:

— Собрал вас, братцы, чтоб по душам потолковать. Надо разобраться, отчего наше наступление не получается. Не было такого в Красной Армии, чтоб перед противником спасовать. Деникинцев и то — в психическую атаку ходили, в рост, под барабан, в белых перчатках — били! Был командир перед шеренгой бойцов — орел! Сиваш по грудь в воде преодолели? Преодолели. А тут воды, видишь ли, в траншее по щиколотку мы, и... Ну, да что там... А может, у вас к командованию претензии есть — стратегия, дескать, того... хромает? Так вы без стеснения выкладывайте.

Все молчали.

— Ну, кто первым?

Никто не прервал молчания.

— Я ведь сказал, приглашаю высказаться смело, по-товарищески, без утайки. Ну... вот вы, товарищ. — Он ткнул пальцем в мою сторону.

— Подполковник Бабаджанян, — привстал я.

— Давай, подполковник. Кавказцы — народ храбрый.

Я попытался объяснить, в каком состоянии части. Затем [65]сказал, что, по-моему, надо лучше продумать вопросы поддержки атакующих, взаимодействия, а иначе бесплодные атаки обречены на...

Цыганов не дал мне договорить.

— Пораженческие настроения? Не позволю!..

Ничего себе — товарищеское объяснение.

— Значит, ты пораженец, подполковник? Отвечай!

— Ни слова больше, — шепнул мне комиссар нашего корпуса А. С. Павлов.

В комнате установилось гнетущее молчание. Наконец Цыганов, справившись с одышкой, спросил:

— А что скажет комиссар этого полка?

Скирдо ответил медленно и веско:

— У нас с командиром единое мнение.

— Заговор?! — вновь вскипел Цыганов.

— Никакого заговора, товарищ генерал. Вы просили откровенного мнения, мы его высказываем, — ответил Скирдо.

— Та-ак... А кто имеет другое мнение? Прошу, товарищи.

Никто не шевельнулся.

— Пусть скажет командир 875-го полка.

М. И. Добровольский вскочил, лихо щелкнул шпорами. Но молчал.

— Есть у тебя другое мнение — докладывай!

— Никак нет, товарищ командующий.

Продолжать совещание после этого было безрассудно. Цыганов буркнул:

— Командирами полков 2-й дивизии я отдельно займусь, — и отпустил всех...

Распутица под Таганрогом парализовала действия частей 56-й армии. Люди и техника буквально тонули на дорогах. Враг еще осенью 41-го возвел на рубеже реки Миус мощный оборонительный рубеж высокой плотности противотанковых огневых точек, мог сравнительно небольшими силами отражать удары наших наступающих войск.

Промокшие до нитки, бредем со Скирдо к себе в полк.

— «Пораженец»... Ишь ты... — ворчит Скирдо. — Это про тебя, командир.

— И про тебя, комиссар, — угрюмо парирую я.

— А ты знаешь, что такое «пораженец»?

Молчу. Еще бы не знать.[66]

Наш НП на кургане, а курган посреди голой степи — как на тарелке. И авиация противника нещадно бомбит наши боевые порядки. Особенно надоедает нам немецкий самолет-корректировщик с двойным фюзеляжем, который бойцы с первого дня войны окрестили «рамой». Висит эта «рама», как назойливый комар, над нашим курганом — когда только собьют ее зенитчики!

Ко всему человек привыкает, и к «раме» этой мы привыкли как к неизменной детали нашего фронтового быта — группками, правда, небольшими, перемещались с одного участка на другой. Но новому человеку тут должно быть явно не по себе.

После полудня раздался телефонный звонок из штаба полка:

— Алло! Алло! Докладывает капитан Дюжик! — голос у начальника штаба был явно взволнованный. — Вы слышите меня? К вам вместе с товарищем Скирдо направляется высокое начальство.

— Какое сюда, в такое пекло, начальство?

— Замначальника политуправления фронта.

— А фамилия как? Фамилия — спрашиваю!

— Фамилии не знаю, спрашивать было неудобно, а по званию — бригадный комиссар.

— Уговорите бригадного комиссара отказаться от своего намерения — здесь не безопасно, дорога на НП непрерывно обстреливается артиллерией противника. Если очень нужно — передайте — сам приеду.

— Уже поздно, товарищ подполковник, они уже в пути.

— А вы сами, сами почему не объяснили бригадному комиссару обстановку?

— Что я! И комиссар Скирдо его не убедил, а уж как старался!

— Ладно, — сказал я и остался сидеть с телефонной трубкой в руке. Если ко мне, подвергая себя смертельной опасности, направляется фронтовое начальство — это не иначе как в связи с совещанием у Цыганова. Назвал же он меня «пораженцем»...

Меряю блиндаж из угла в угол — какие только мысли не лезут в голову. А гостей моих все нет.

Наконец в блиндаже оказываются двое — на каждом сапоге по пуду глины и сами в глине с головы до пят. Я еле узнал в одном из них Скирдо, значит второй и есть фронтовое начальство. Я обратился к нему:[67]

— Товарищ бригадный комиссар, разрешите доложить...

— Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Бабаджанян! — приветливо остановил он меня. — Сейчас все доложите. Только сначала дайте нам с товарищем Скирдо чуточку отдышаться. Извините, даже поздороваться не могу, руки в глине... Ну и местечко себе выбрали — четыре раза пришлось по-пластунски ползти — тренировочка!

Он заразительно рассмеялся, и это показалось мне добрым предзнаменованием.

Ординарец принес полотенце. Бригадный комиссар привел себя в порядок, протянул мне руку, назвался:

— Брежнев. Так как вы тут поживаете? Кое-что я уже знаю — товарищ Скирдо докладывал, да и сам я видел — пока по-пластунски к вам добирался!

Он снова широко улыбнулся:

— Такая прогулочка — школа стратегии. Особенно для таких, как я — не кадровых военных. — И, поясняя, добавил: — До войны на партработе был. Тут неподалеку — на Украине. А вы, товарищ Бабаджанян, из каких краев? Впрочем, догадываюсь, с Кавказа. А если поточнее: Армения? Азербайджан?

— И Армения, и Азербайджан, товарищ бригадный комиссар.

— Сразу? Интересно, интересно, расскажите.

Я стал рассказывать. Подбадриваемый его вопросами и вниманием, я вскоре освободился от первоначальной скованности и от опасения, что предстоит «допрос с пристрастием».

Разговор, между тем, сам собой перешел на причины неудачного наступления нашей, 56-й армии. Бригадный комиссар стремился получить исчерпывающую информацию о положении дел на Миусском рубеже. Разговор наш затягивался.

Доложили, что обед готов. Солдатские щи да кашу наш повар подал в алюминиевых мисках. Я извинился за такой «сервиз».

— Чепуха — сервиз! Кончим войну — будут у нас сервизы из лучшего фарфора. А нынче была бы каша, да вдосталь. Худо солдату, когда ее мало. Давайте поедим да двинемся на передний край, окопы осмотрим, поговорим с бойцами.

Мы со Скирдо категорически запротестовали: нельзя [68]бригадному комиссару подвергаться такой опасности.

— Вы же подвергаетесь! — возразил он.

— Ну, мы... — отвечал я. — Командир полка вряд ли благополучно дотянет до конца войны...

— Вот это и вовсе зря, — перебил он сурово. — Давайте верить, что все мы трое кончим войну благополучно. А кончится война и приведет судьба — встретимся и вспомним наш разговор. По рукам?

Как мы ни противились, он настоял на своем — отправился в обход окопов переднего края. Возвратившись в блиндаж, снова втянул нас в разговор о положении дел на Миусском направлении. Уже то, как он ставил вопросы, не только вызывало на откровенность, но и принуждало нас мыслить творчески, видеть проблему с разных сторон.

Интересы прорыва такой сильной оборонительной линии, какой был Миусский рубеж, требовали внимательного изучения системы организации обороны противника.

— Может быть, следовало за счет других направлений фронта сосредоточить именно здесь достаточное количество крупной артиллерии, танков, авиации? — спросил бригадный комиссар.

— И уж во всяком случае, — подхватили мы со Скирдо, — вести наступление, имея вторые эшелоны...

— Правильно, — поддержал нас бригадный комиссар, — вторые эшелоны, готовые поддержать и развить успех...

— А не вытягивать части ниточкой...

— Потому что, где тонко, там и рвется! — одобрительно рассмеялся наш гость.

Когда мы проводили бригадного комиссара, М. П. Скирдо восхищенно сказал:

— Вот это политработник, а?

— Да, — согласился я, — а еще говорит: я, дескать, не кадровый военный...

* * *

...На Миусском направлении весной 42-го мы понесли большие потери и вынуждены были вернуться на исходные позиции.

Мне трудно сейчас вспомнить, какова была хронология:[69] Цыганова раньше сняли или раньше прочел я в «Правде» — где уж там было посмотреть на сцене — пьесу Александра Корнейчука «Фронт». Только, когда читал, не мог избавиться от мысли: не с Цыганова ли списывал своего Горлова драматург?

Ведь вот тоже заслуженный, боевой генерал, а воюет так, словно и не минуло два с лишком десятилетия — и каких десятилетия! — после гражданской войны.

И так мне захотелось тогда повидать этого писателя, пожать ему от всего сердца руку. Тем более ведь незадолго до этого мы с ним познакомились лично.

До сих пор храню свою записную книжку тех лет, куда с огромным удовлетворением занес слова из «Правды», которая писала тогда, что опубликование этой пьесы является «признаком величайшей силы и жизненности Красной Армии, нашего государства, ибо только армия, уверенно смотрящая в будущее, уверенная в победе, может столь прямо и резко вскрывать собственные недостатки, чтобы быстро ликвидировать их».

Тяжелыми были сорок первый и начало сорок второго для нашей Родины. Но они были и временем первой большой победы — победы под Москвой. Мне не довелось принимать непосредственного участия в боях на рубежах столицы, но все мы, солдаты Отчизны, где бы мы ни находились в это время, почувствовали, что «блицкриг» — это миф, что развеять его выпала честь нам и что хотя до окончательной победы еще дорога в сотни и тысячи километров, но мы шагаем по ней, по этой дороге. И, успешно сдав нелегкий экзамен, мы способны освоить еще немалую науку и дойти до Победы.[70]

Дальше





ъМДЕЙЯ.лЕРПХЙЮ