ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Мемуары ]-- Елисеев Ф.И. Казаки на Кавказском фронте (1914-1917)
Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть первая.

Начало войны, первые операции в Турции, взятие Баязета

Тетрадь первая

Вступление и пояснение

Книга бывшего генерал-квартирмейстера штаба Кавказской армии, Генерального штаба генерала E.M.Macловского под заглавием «Мировая война на Кавказском фронте 1914-1917 гг.», изданная в Париже в 1933 г., может служить лучшей настольной книгой каждого офицера, который провел там войну в строю, в походах, в боях. Русские войска Кавказской армии вели борьбу не только с храброй турецкой пехотой и неспокойными курдами, но и с суровой природой и климатом полудикой Турции, не имеющей даже дорог.

В составе своей Закаспийской отдельной казачьей бригады (1-й Таманский, 1-й Кавказский полки и 4-я Кубанская конная батарея) я прошел с боями из Персии (Макинское ханство) через Баязет, Алашкертскую долину, Ванский вилайет (округ) в Месопотамию, а потом обратно через те же пункты к городу Мелязгерт, затем через Каре, Мерденекский перевал, урочище Ольты, турецкий город Ид, участвовал в Эрзерумской, Мемахатунской операциях. Далее последовало какое-то новое маневренное движение нашего 1-го Кавказского полка через Эрзерум, Хасан-калу, Кара-урган в Сарыкамыш, там двухнедельный отдых — и вновь по тому же маршруту обратно... Вторая Мемахатунская операция и как продолжение победного движения русских войск в глубь Турции — активное участие в Эрзинджанской операции и финал — разгром турецких армий, занятие обширной площади территории Турции и сладостное ощущение воинской славы.

Много пройдено дорог, дорожек и козьих троп храбрыми казачьими полками по турецкому бездорожью, и пройдено не только в седле, но и пешком, порою в суровые зимние стужи, бураны и гололедицу. Держались за стремя своего коня или даже за хвост, когда полки шли на крутые подъемы, растянувшись колонной в один конь на многие версты.

«Общий характер местности театра военных действий — сильно гористый, безлесый, суровый, необыкновенно дикий, с глубокими мрачными ущельями, крутыми спусками и подъемами» (Масловский. С.22).

А вот каков был враг:

«Курды — народ примитивный, дикий, стоящий на очень низкой ступени культуры. Они кочевники, хищники и не обладают рыцарскими чертами. Упорного боя не принимают, действуют в конном и пешем строю. Если они в большинстве — то делаются смелыми. Пленных не берут и раненых добивают, предварительно изуродовав» (Масловский. С.27).

«Турки-османлисты, как боевой материал, были высокого качества: смелые, храбрые, чрезвычайно выносливые, нетребовательные и скромные и в то же время — дисциплинированные. По своей природе они были настоящими воинами, обладая и отличающим истинного воина благородством. Они храбро дрались, почти всегда принимали штыковой удар, хорошо применялись к местности, хорошо шли в атаку, отлично оборонялись» (Масловский. С.44).

А о том, каковы были стужи-морозы, прочтем следующее:

«Во время штурма крепости Эрзерум один из батальонов донских пластунов, застигнутый снежной вьюгой, в одну ночь потерял около 500 казаков замерзшими и обмороженными. При взятии Эрзерума общие наши потери достигли 14 450 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, из коих более 6000 — обмороженными.

Зимой у соседей-пластунов произошло следующее: полусотня в 45 человек, сменившаяся с передовых позиций и возвращавшаяся по пробитой в снегу тропе — вся провалилась в ущелье и была засыпана снегом».

Один из офицеров 4-й Кубанской пластунской бригады, бывшей по соседству с 4-й Кавказской стрелковой дивизией на хребте Шайтан-дат (Чертова гора), пишет:

«В конце ноября 1916 года дожди сменились снегом; казаки, размещенные в юртах и палатках, терпели страшную стужу, т.к. сильный наверху ветер постоянно переворачивал эти жидкие жилища, гасил печи. Были случаи, когда ночью бешеным порывом ветра палатки уносились куда-то и бесследно засыпались снегом. Ежедневно часовые и под-часки в лучшем случае возвращались с поста с обмороженными конечностями и больными. Потом зачастую стали совсем засыпаться снегом полевые караулы. Выстрелы, которыми замерзшие пластуны хотели дать весть своим станичникам о постигшем их несчастье на посту, таяли в свисте и заунывной песне метели и бесследно, никем не услышанные, разносились в воздухе.

Бывали случаи, когда целые сотни пластунов ночью заносились метелью, а утром отрывались полузамерзшими.

Офицеры и солдаты 6-й Кавказской стрелковой дивизии, сменившей пластунов на этой позиции в конце декабря 1916 года, рассказывали, что находили с весенним талым снегом отдельных казаков и группы при боевом снаряжении, завернутых в бурки, занесенных ранее снегом на своем сторожевом посту.

У одного пластуна-линейца ими была найдена записка в стволе винтовки следующего содержания: «Долго стрелял и никто меня не услышал. Погибаю за Родину, как часовой...»

Эти свои цитаты генерал Масловский заканчивает такой фразой:

«Трудно представить, что все это можно было переносить. И не было случая ропота» (Масловский. С. 406).

Казачьи части на кавказском фронте и их командиры

Во всех войнах России казачество принимало самое активное участие. На Кавказском же фронте в 1914-1917 гг. оно являлось видной и многочисленной силой. Генерал Масловский приложил подробный перечень всех тех казачьих частей.

По мобилизации все второочередные (льготные) полки Кубанского и Терского казачьих войск были предназначены для Западного фронта, а третьеочередные — для Кавказского, поскольку война против Турции началась ровно на три месяца позже начала боевых действий против Германии и Австрии.

С объявлением войны против Германии и Австро-Венгрии 19 июля 1914 года 1-й и 2-й Кавказские армейские корпуса были немедленно отправлены на Западный фронт. На случай же войны с Турцией в Закавказье остались только 1-й Кавказский казачий корпус и 2-я Кавказская казачья дивизия 2-го корпуса, вот почему и началась немедленная же переброска к ним мобилизованных частей 2-го Туркестанского армейского корпуса. Далее указываются только казачьи полки, бригады, дивизии, которые успели прибыть на Кавказ ко дню объявления войны против Турции. Позднее, по мере прибытия других казачьих частей, будут указаны и они, как и перемещение их по дивизиям и корпусам в связи с ходом военных операций.

1. В Приморском отряде (у Батума) генерала Елыцина: 1-й Кубанский отдельный пластунский батальон (из 1-й Кубанской пластунской бригады). Командир батальона полковник Расторгуев.

2. В 1-м Кавказском армейском корпусе генерала от инфантерии Берхмана, в Ольтинском отряде генерал-лейтенанта Истомина: 3-й Горско-Моздокский полк Терского казачьего войска — 6 сотен. Командир полка войсковой старшина Лепилкин.

3. В Сарыкамышском отряде 1-го корпуса генерала Берхмана (39-я пехотная дивизия и бригада 20-й пехотной дивизии), г. Сарыкамыш: 1-я Кубанская пластунская бригада (5 отдельных батальонов). Командир бригады Генерального штаба генерал-майор Пржевальский; 1-я Кавказская казачья дивизия Генерального штаба генерал-лейтенанта Баратова, включавшая 1-й Запорожский полковника Кравченко, 1-й Уманский полковника Фесенко, 1-й Кубанский полковника Федюшкина, 1-й Горско-Моздокский Терского войска полковника Кулебякина полки, 2-ю Кубанскую казачью батарею (6 полевых орудий) и 1-ю Терскую казачью батарею (6 полевых орудий).

Это были основные полки и батареи дивизии мирного времени. К самому началу войны в дивизию влили мобилизованный в третью очередь 3-й Кавказский полк Кубанского войска (5 сотен) под командой войскового старшины Ефремова. Одна сотня полка была при 2-й Кубанской пластунской бригаде генерала Гулыги в Эриванском отряде.

1. В Эриванском отряде генерала Абациева (66-я пехотная дивизия): 2-я Кубанская пластунская бригада (5 батальонов). Начальник бригады Генерального штаба генерал-майор Гулыга. Начальник штаба бригады Генерального штаба полковник Букретов (будущий генерал и выборный атаман Кубанского войска конца 1919 — начала 1920 годов); 2-я Кавказская казачья дивизия генерал-лейтенанта Абациева, включавшая 1-й Лабинский полковника Рафаловича, 1-й Черноморский полковника Филиппова полки, 1-ю и 5-ю Кубанские казачьи батареи (по 6 полевых орудий). В эту дивизию были влиты мобилизованные третьеочередные полки: Кубанского войска 3-й Черноморский войскового старшины Кравченко и Терского войска 3-й Волгский полк полковника Тускаева.

2. Макинский отряд генерала Николаева в Персии, г. Маку: Закаспийская отдельная казачья бригада, начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Николаев, начальник штаба бригады и отряда Генерального штаба капитан Степан Сычев. В нее входили: 1-й Таманский полк полковника Перепеловского, 1-й Кавказский полк полковника Мигузова, 4-я Кубанская казачья батарея (6 полевых орудий), командир войсковой старшина Яновский, 12-й Кубанский отдельный пластунский батальон 2-й пластунской бригады генерала Гулыги.

О Макинском отряде в книге генерала Масловского ничего не сказано, словно его и не существовало, почему мною и восполняется этот пробел. Кроме того, мною указываются немногие фамилии старших начальников, пропущенные или неправильно названные генералом Масловским.

6. Азербайджанский отряд (2-я Кавказская стр. бригада генерала Чернозубова): 4-я Кавказская казачья дивизия Генерального штаба генерал-майора Чернозубова, в которую входили основные полки 2-й Кавказской казачьей дивизии, переброшенные в Персию перед войной. Это 1-й Полтавский Кубанского войска полковника Нальгиева, 1-й Сувженско-Владикавказский Терского войска Генерального штаба полковника Земцева полки. По мобилизации в нее вошли два третьеочередных полка Кубанского войска: 3-й Кубанский полковника Захарова и 3-й Таманский полковника Ширая полки. Собственно образовалась совершенно новая казачья дивизия, не существовавшая в мирное время.

1. Черноморское побережье: 3-я Кубанская пластунская бригада Генерал-майора Геника, мобилизованная из третьеочередных казаков (6 батальонов) и раскинутая для охраны Черноморского

побережья на случай десанта. Она занимала города: Анапу, Новороссийск, Туапсе, Сочи, Гагры и Поти.

2. Прибывший на Кавказ из Туркестана 2-й Туркестанский армейский корпус в количестве 21 батальона, 40 орудий и 5 инженерных рот был расквартирован в Тифлисе и его окрестностях как армейский резерв.

3. Отдельная Сибирская казачья бригада генерал-майора Калитина, прибывшая из Юго-Восточного Туркестана в начале сентября в район Тифлиса и предназначенная в армейский резерв. Бригаду составляли: 1-й Сибирский атамана Ермака Тимофеевича полковника Раддаца, 2-й Сибирский казачий (командир не указан) полки (оба по 6 сотен), 2-я Оренбургская казачья батарея (6 полевых орудий).

2-й Туркестанский корпус, Сибирская казачья и 3-я Кубанская пластунская бригады в первых боях против турок не участвовали.

«49 особых конных сотен выставило Кубанское казачье войско на Турецкий фронт. Из них 24 сотни были сведены в четыре казачьих полка и образовали Кубанскую сводную казачью дивизию. Остальные сотни были распределены — и при штабах корпусов для ординарческой службы, и на постах летучей почты, и по ополченским бригадам. Кубанская сводная казачья дивизия первоначально была использована на охране порядка в тылу, а впоследствии была включена в состав Персидского экспедиционного корпуса» (Масловский. С.42).

В книге генерала Масловского не упомянуты следующие третьеочередные полки, которые прибыли на Кавказский фронт, но в первых боях, видимо, не участвовали.

Кубанского казачьего войска: 3-й Запорожский (командир Полка не указан), 3-й Екатеринодарский войскового старшины Миргородского, 3-й Лабинский полковника Щолокова, 3-й Линейный полковника Кучерова полки.

Терского казачьего войска: 3-й Кизллро-Гребенской полковника Урчукина, 3-й Сунженско-Владикавказский полковника Гладилина полки. Из 11 третьеочередных полков Кубанского войска только 3-й Хоперский был отправлен на Западный фронт, где находился 3-й Уманский полк — справок не имеется.

Кубанское войско выставило на Кавказский фронт к началу войны 8 первоочередных и 10 третьеочередных полков.

Терское войско — 2 первоочередных и 4 третьеочередных полка. Сибирское войско — 2 первоочередных полка.

Всего 26 конных полков шестисотенного состава, то есть 156 сотен. Кроме того, Кубанское войско выставило еще 45 особых конных сотен. Значит, всего 201 конная сотня. Боевая сила сотни военного времени исчислялась в 135 шашек в строю.

6-сотенный полк с обозами 1-го и 2-го разряда и разными командами доходил до 900 казаков и свыше 1000 лошадей.

Три Кубанские пластунские бригады имели 18 батальонов по 1000 штыков в каждом по штату военного времени.

Казачьи силы на Кавказском фронте составляли ровно половину всей Кавказской армии.

Русский план войны с Турцией на Кавказском фронте предусматривал три варианта обстановки. Вариант № 3 был самый тяжелый, отмечал генерал Масловский, так как по этому варианту 2-й и 3-й Кавказские армейские корпуса перебрасывались на Западный фронт и вся защита государственной границы на Кавказе ложилась на единственный 1-й Кавказский армейский корпус и на те части, которые могли быть мобилизованы на всем Кавказе и направлены на фронт к началу военных действий. По варианту № 3: «Кавказской армии ставилась задача прикрывать, насколько возможно, нашу границу, но в случае превосходства сил турок и невозможности удерживаться в приграничной полосе — постепенно отходить на линию Главного Кавказского хребта, используя его малодоступность, и удерживать на крайне левом фланге важный экономический центр — Баку с его нефтяными богатствами, а в центре — Военно-Грузинскую дорогу, как кратчайшую связь центра России с Закавказьем...Вот по 3-му варианту, при его невыгоднейшлх условиях и его оборонительной задаче, началась война на Кавказском фронте» (Масловский. С. 31).

Дав общий обзор турецкой природы, климата, описав характеристику храброго и выносливого турецкого солдата и ватаг дикой курдской конницы, указав распределение казачьих сил среди немногочисленных русских войск Кавказского фронта и пояснив все те неблагоприятные условия (вариант № 3), при которых началась война против Турции, далее предлагаю описание боевых и походных действий своего 1-го Кавказского полка на этом фронте и тех казачьих строевых частей, с которыми наш полк сражался бок о бок, терпел нужду, голод, холод и все тяготы турецкого фронта, где не только не было дорог в европейском понятии, но и было мало троп и где расстояния по извилистым тропам-дорожкам определялись не верстами, а часами (временем).

Курд никогда не скажет вам, сколько верст до следующего села, и обязательно ответят, допустим, так: «ялды саат» (четыре часа), то есть будете идти четыре часа, тогда как расстояние по карте показывает, может быть, десять верст.

Мои повествования являются фотографическими снимками того, чему я сам живой свидетель и участник, рассказом о переживаниях молодого офицера, обо всем увиденном.

Читатель, в особенности кубанский и терский казак, он легко найдет здесь те боевые картинки, ту среду, те условия и те переживания, которые были в нашем полку.

Наш полк. Выступление на войну

По мобилизационному плану, который хранился в секретноv пакете в полковом денежном ящике под охраной часового и содержание которого мы узнали в день объявления войны Германии и Австро-Венгрии 19 июля 1914 года, весь наш 2-й Туркестанский армейский корпус должен был оставаться на своих постоянных стоянках до особого распоряжения, в том числе и наша Закаспийская отдельная казачья бригада, состоявшая из 1-го Таманского, 1-го Кавказского полков, 4-й Кубанской казачьей батареи и Туркменского конного дивизиона из добровольцев — текинских всадников на собственных лошадях, со своим холодным оружием и своим национальным костюмом: полосатый халат, длинный кушак-шарф, кривая сабля (клыч), нож за кушаком, высокая космато-курчавая черная папаха без верха, совершенно прямая, без казачьего залома для щегольства, чуть расширяющаяся кверху и заканчивающаяся как бы куполом того же курпея. Эта форма одежды была повседневная и в их быту, и на работе, и в строю, то есть как у кубанских и терских казаков и народов нашего красочного Кавказа — бешмет, черкеска, папаха, кинжал на поясе. Все всадники были только на жеребцах, строгих, злых и строптивых, как требовал их гордый племенной обычай. Кобылиц они держали только для приплода, но под седло их ставить, быть верхом на кобылице считалось позором. Это была очень нарядная и оригинальная часть Русской армии. Скоро этот Туркменский конный дивизион перебросили на Кавказ, он развернулся в полк и вошел в состав формируемой Кавказской туземной (Дикой) дивизии и с нею был послан на Западный фронт. Это и был тот полк, который до конца остался верен Верховному Главнокомандующему всех русских армий генералу Корнилову, с ним последний выступал из Быховской тюрьмы в в неизвестность — вместе со своим полком и погиб.

Мы не только недоумевали, но и были опечалены, что наш славный корпус туркестанских стрелков оставлен на месте своих стоянок, а когда наши главные туркестанские начальники — командующий войсками Туркестанского военного округа генерал от кавалерии Самсонов, командир корпуса генерал-лейтенант Леш и командир 4-й Туркестанской стрелковой бригады генерал-майор Редько, все трое герои русско-японской войны, были немедленно вызваны в Ставку и получили назначения в действующие армии — нам казалось, что война будет непродолжительная, закончится без нашего участия, и нам стало просто досадно. Так думали офицеры-туркестанцы, наши добрые кунаки Мервского гарнизона, и все мы, кавказцы, в особенности офицерская молодежь. Но мы, к нашему полному удовлетворению, ошиблись: с дальних постов на персидской и афганской границах в средних числах августа в город Мерв, в штаб полка, неожиданно прибыли наши четыре сотни казаков, а 25 августа пришло распоряжение — спешно грузиться на поезда и следовать в Красноводск, что на восточном берегу Каспийского моря. Мы все радовались, совершенно и не предполагал жестокого и несправедливого конца этой войны, революции, потом Гражданской войны и гибели правового нашего Государства Российского, а с ним и нашего доблестного казачества, то есть погибло все то, что было дорого каждому здравомыслящему русскому человеку. 1-й Кавказский полк пробыл в Закаспийской области ровно 30 лет, то есть со дня завоевания этого края, Мервского оазиса и крепости Кушка. Все сотни попеременно охраняли государственную границу с Персией и Афганистаном в пунктах: Пуль-и-Хатун, Кушка, Тахта-базар. При нас этот край еще оставался пустынным и безлюдным. Русского населения, кроме семейств офицеров и железнодорожников, никого не было даже и в самом городе Мерв. Казаки сами, полковыми и сотенными средствами, построили себе саманные (глина, мешенная с мелкой соломой) казармы и конюшни и в них проводили свою долгую государственную военную службу свыше четырех лет, никогда не имея отпуска на родину. Кругом же — пустыня с сыпучими песчаными бурунами, редкие письма из дома... и погоня за контрабандистами, какие-то экспедиции в Персию по политическим соображениям да почетный поход в Хиву, к хивинскому хану, ежегодный поход по пустыне полковой учебной команды — только это давало утеху отдельным сотням в их монотонной военной службе-жизни в этом пустынном азиатском крае. Все это, вместе взятое, как и патриотическое чувство казака защищать свое Отечество, вселяло в души казаков нескрываемую радость при погрузке в вагоны, что означало возвращение в Россию (все, служившие на окраинах, так говорили), нахождение на фронте, возможность отличиться в боях, получить боевые награды и, может быть, повидаться с семьями по пути, отцом и любимой женушкой. И только заплаканные лица жен офицеров вносили ненужный диссонанс в настроение казаков и нас — молодых веселых холостых офицеров.

Под бравурный марш полкового хора трубачей, под ликующие клики «ура» наш второй эшелон полка, 3-я сотня подъесаула Маневского с полковым штабом, на длинном составе поезда отбыл из станции Мерв — навсегда... Мы в Красноводске. Погрузка на пароход. Лошадей поднимали на лебедках. Строптивые кабардинские кони сопротивлялись, но казаки деловито, умеючи грузили их.

Мы в море. Качка началась немедленно же. На утро следующего дня, когда Маневский и я, дежурный по полку офицер, вышли на палубу, картина «бивака сотни» на ней была совершенно не воинская и не строевая: все казаки беспомощно валялись где попало и стонали. Бедные наши кабардинцы, до двухсот лошадей, широко расставив ноги, уныло повесив головы, балансировали в противовес бортовой качке. За ними никто из казаков не ухаживал, и только вахмистр сотни Дубина, которого качка совершенно не коснулась, только он один подкладывал им сено, доглядывая за коновязью.

Скоро и мы свалились от качки.

Мы в Баку. Выгрузились. Разбили палатки на какой-то песчаной и неуютной площади. Поднялся ветер. Взметнулся песок. Потом хватил проливной дождь я ... жалкий был вид у казаков и в особенности у лошадей — полубольных после качки, немытых, нечищеных, мокрых, согнувшихся от непогоды. Все лошади вытерли свои хвосты о борта, о доски «догола», и они у них торчали, словно кочерыжки, — грязные, неприятные на вид, как после коросты. И уже никто на это не обращал внимания — ни сам хозяин лошади, ни взводный урядник, ни вахмистр сотни, ни сам ее командир. Смотреть за этим сейчас оказалось ненужным, лишним, да и некогда было, а главное — теперь уже ничего не исправишь.

Боже, Боже!.. Пропали все труды мирного времени, думалось тогда, и мы сразу же почувствовали «первую неприятность войны».

В Баку мы узнали, что наша бригада должна следовать в Тифлис, на могущий быть Кавказский фронт против Турции. Это нас разочаровало.

В Тифлисе выгрузка сотен. Чистка лошадей. Проездка по городу. Везде масса народа. Все веселы, в особенности военные. Много женщин и на вокзале, и на улицах, от чего наш полк отвык на своих далеких азиатских границах. Забыта морская качка, вытертые хвосты наших лошадей и невзгоды в Баку, и на душе так радостно и приятно: мы идем на войну.

На Джульфу. Гора Арарат

Все распоряжения мы получаем по этапам. В Тифлисе получили:

«Закаспийской бригаде двигаться в направлении Персии, к Джульфе и на станции Шах-тахты выгрузиться и ждать распоряжения».

Наш эшелон движется туда. Железная дорога как змея извивается по ущельям. Много мостов и туннелей. Их охраняют пластуны 1-й Кубанской бригады. Они братски приветливо машут нам своими папахами, и мы отвечаем им тем же. На некоторых постах, к нашему удивлению, видны их жены — прибыли ненаглядные подруженьки, чтобы перед войной повидаться с мужьями и, может быть, распроститься навеки...

Наша третья сотня теперь идет без штаба полка, и это всем очень приятно. Двери всех вагонов открыты. Большинство казаков находятся со своими лошадьми, где запах сена и конюшни им милее казарменного вагона. Они, свесив ноги, сидят группами в дверях, рассматривают незнакомые места, весело шутят и поют без умолка песни, словно идут не на войну, а домой, в родимую сторонку. Мы с хорунжим Леурдой все время находимся среди казаков в их вагонах, отвечаем на многие вопросы по географии и истории сих мест, но больше поем с ними песни.

На утро следующего дня через окна офицерского вагона в юго-восточном направлении увидели громаднейшую конусообразную гору. Черная, таинственная, наполовину покрытая снегом, с круглою вершиною, она привлекла к себе внимание всех. Рядом с нею, восточнее, отделенная глубоким провалом, возвышалась такая же гора, с еще более выраженным острым конусом, но ниже первой и вся черная, словно осыпанная истлевшим пеплом.

— Што это? — спрашивают казаки недоуменно. Мы же сразу определила, что это и есть библейские Большой и Малый Арарат.

Так вот они какие, так хорошо нам знакомые по Ветхому Завету еще со школьной скамьи! И вспомнился сам Ной, виноградные лозы, охмелевший отец и его второй сын, по имени Хам. Казаки просят нас в свои вагоны, чтобы от своих офицеров выслушать более подробно о ветхозаветной истории, что мы охотно и делаем, сами с волнением любуясь величественной и таинственной панорамой. Они так близко от нас. Мы определяем расстояние в 3-5 верст до них, но каково же было наше удивление, когда на первой остановке железнодорожные служащие ответили — до них 25 верст!

Мы долго, часа два, двигаемся на юго-восток, но эти «две сахарные головы» все так же близко остаются от нас и наконец — остались позади.

Вот и Шах-тахты. Одинокая станция и возле нее несколько казенных построек. Кругом голые холмы, мелкий кустарник. Полная дичь и неуютность. Рядом, к югу, историческая «казачья» река Араке. А на той стороне — уже Персия, чужая, басурманская земля. Здесь стоит биваком 1-й Горско-Моздокский полк Терского войска. Им командует полковник Кулебякин — плотный, осанистый, похожий и лицом и одеждой на горца. Наш командир полка полковник Мигузов, по рождению терский казак, здоровается с ним как старый приятель, мило улыбается, отчего лицо его делается добрым, хорошим, чего мы никогда не видели: нас, господ офицеров и казаков своего же полка, врученного ему в командование самим императором, он цукал, прижимал, придирался ко всякой мелочи. Мы никогда не видели доброй улыбки на его сухом умном лице. И мне тогда подумалось, что принадлежность к одному войску стоит выше, сердечнее и откровеннее, чем общее братство.

При встречах с другими частями войск многие из нас, военных, внимательно рассматривают их и сравнивают со своей частью. И мне показалось, что в 1-м Горско-Моздокском полку (у «моздо-горцев», как их дружески называли) конный состав слабее, мельче нашего и сотенные командиры моложе.

В Персию. Макинский отряд

Закаспийская казачья бригада, сосредоточившись у Шах-тахты (кроме 2-й сотни 1-го Таманского полка есаула Закрепы, временно оставшейся в Туркестане около Асхабата), 2 сентября перешла вброд Араке и вошла в Персию. За время столь продолжительного передвижения бригады по железной дороге через Баку, Елисаветполь, Тифлис и Александрополь не было ни одного «отсталого» от своего эшелона казака. Мы этому обстоятельству и не удивились. Вернее сказать, мы удивились бы тому, что казак умышленно отстал от своего полка, от своей сотни, от своего собственного коня. Это было бы что-то ненормальное и позорное.

Бригаде приказано в два перехода достигнуть города Маку, центра Макинского ханства, и там расположиться, ожидая дальнейших указаний. Маку был пограничный город перед персидско-турецкой границей на подступах к Баязету с востока.

Бригада двинулась, приняв сразу же боевой порядок, как изучали его по уставу в мирное время, то есть впереди авангард, по бокам дозоры от каждой сотни. Дорога первобытная, на ней каменья в обхват человека. Наши полевые пушки, ежесекундно переваливаясь с бока на бок, производят громкий и беспрерывный лязг железа всей своей снасти. Боковые дозоры не успевают идти параллельно вашему движению, так как натыкаются на непроходимые гряды, овраги, провалы. Они часто меняются, и новые дозоры, быстро выскочив далеко вперед и в стороны, так же скоро «застревают» в своем движении, и их снова надо сменять. На вершинах, на грядах бесконечных, голых, черных, мрачных гор без единого деревца и растительности наши молодецкие головные дозоры флажками, как их учили, показывают нам, что «противника впереди не обнаружено». Все это очень интересно наблюдать из рядов колонны около 3000 всадников. Такая походная тактика потом уже не применялась в действительной войне, как не соответствующая действительности.

На ночлег остановились биваком в селении Диза. Оно очень бедно. Ни в селе, ни в окружности — ни деревца, ни травы. Домики, если их так можно назвать, из необтесанного булыжника. Вместо крыш — глиняный настил по хворосту и соломе. Мы за все, что брали у жителей, платили русскими деньгами. Персы брали их с удовольствием. До русской границы всего лишь 40 верст. Утром двинулись дальше, в Маку. Весь путь был скучный и нудный, но вот колонна вошла в узкое ущелье, повернула направо и сразу же попала в тенистый город, расположенный между двумя высоко стоящими плато... Черные, загорелые, в обтрепанной одежде, персы сидели на крышах своих жилищ, они молча созерцали вход русских в их город. Какой-то перс при прохождении нашей батареи вслух считает число наших орудий: «Вир... эки... ючь... ялды... сакиз...»

— Это шпион! — говорю быстро своему командиру сотни подъесаулу Маневскому. — Его надо арестовать!

Маневский улыбается моей прыти и отвечает:

— Да нет...Это он считает для собственного интереса.

По очень узким и кривым улочкам бригада миновала город и расположилась биваком на прекрасном лугу, окаймленном высокими вербами. По обеим сторонам — высокие плато. На запад -выход в сторону Турции. До границы 20 верст.

Здесь мы неожиданно для себя встретили батальон кавказских стрелков и одну сотню 3-го Таманского полка. Как это было приятно встретить в басурманской стране своих русских солдат, которые показались нам такими близкими и родными, не говоря уже о казаках-таманцах третьей очереди!

Вместе с ними наша бригада образовала Макинский отряд под начальством нашего бригадного генерала Николаева. На второй же день началась охрана персидско-турецкой границы в сторону Баязета и разведка сильными офицерскими разъездами.

Наши полки — 1-й Таманский и 1-й Кавказский

В Шах-тахты мы впервые встретились с однобригадниками — 1-м Таманским полком и 4-й Кубанской казачьей батареей. 4 сентября 1914 года бригада прибыла в Маку, и с этого дня, всю войну, ровно до конца декабря 1917 года, оба полка и батарея совершенно не разлучались во всех боях и походах. Кучно расположившись биваком, бок о бок, в походных палатках, мы присматривались и друг к другу, и к полкам. Что ярко бросилось в глаза у таманцев, это то, что сотни у них были составлены не постанично, как у нас и в других казачьих полках, а по масти лошадей. От этого строй очень выигрывал, был однообразен и наряден. Конский состав почти одинаков у обоих полков, но у офицеров-таманцев лошади получше. Все их господа офицеры сидели на полукровных английских или чистокровных текинских лошадях. Причина тому — их полк стоял под самым Асхабатом (Ашхабад), губернским городом Закаспийской области, где имелось скаковое поле и государственное отделение местного коневодства, коим руководил офицер-кубанец подъесаул Мазан. У них была возможность иметь отличных верховых лошадей. У нас же, в городе Мерв, таких возможностей совершенно не было, да это и не поощрялось.

Конский состав 4-й батареи был лучше, чем в полках. Сама батарея укомплектована отличным офицерским составом, влюбленным в свой род оружия — артиллерию.

На первой же вечерней заре сразу же почувствовалось у таманцев превосходство в сыгранности и музыкальности полкового хора трубачей; он и своим составом был больше нашего. После вечерней зари, когда запели песни казаки-таманцы и батарейцы, проявилась и их врожденная музыкальность. Разные «выкрутасы» в гопаке у таманцев были артистические, но зато в лезгинке кавказцы — вне конкуренции. Лезгинка черноморским казакам просто не давалась. Этот танец надо любить и понимать психологически, чего у них не было. Наш полк, как полк линейных казаков, всегда был с уклоном на шик горцев Кавказа, а таманцы говорили так: «Мы таманьци ... запорожци ...Украина наша маты». Вот отсюда и вытекала разность психологии и быта этих двух полков одной бригады. Интересно, что подобная психология у таманцев исходила от многих старших господ офицеров, которые не только что с казаками, но и в жизни говорили на своем языке черноморского (запорожского) казачества.

Мы стоим на окраине Маку. Чтобы пойти казаку-кавказцу в город за покупками, он спрашивает разрешения командира сотни, идет в черкеске и при шашке, а у таманцев в город отпускает вахмистр сотни и казак идет туда в бешмете и только при кинжале. Командиры сотен у таманцев считали, что по таким пустякам нечего их тревожить, да еще одеваться казаку в черкеску и быть при шашке.

Эта разность понимания ярко сказалась на войсковом празднике 5 октября.

Молебен и парад всей бригады — в пешем строю тут же на биваке. Головным полком проходили таманцы. В хороших, новых темно-серых черкесках разного оттенка и в черных высоких папахах. Вид отличный. За ними проходят кавказцы. Все сотни в абсолютно одинаковых светло-серых черкесках, в небольших, одинакового размера светло-серых папахах и с красными башлыками за плечами. Картина была, безусловно, выигрышная. Казаков угостили улучшенным обедом с вином. Господа офицеры бригады, числом до 80 человек, справляли праздник за общим столом, заняв места по старшинству чинов. Много тостов — коротких, патриотических. Много выпито. В разгар веселья кто-то выбросил громко предложение — сделать общую джигитовку. Наш командир полка кивнул в мою сторону. Хорунжие Кулабухов, Некрасов, Леурда, Винников бросились со мной в полк, и через пять минут человек 30 джигитов-кавказцев в черкесках и красных башлыках немедленно же появились на плацу и открыли джигитовку. Мы, пять хорунжих, выступили первыми перед своими казаками. Появились и таманцы, но — ни одного не было в черкеске. Из господ офицеров-таманцев выступил только хорунжий Пахомов и тоже без черкески.

Картина и сама джигитовка кавказцев оказались несравнимо лучше, чем могли тогда показать таманцы.

— Почему вы так одеты? — спрашивали мы потом казаков-таманцев.

— Та щоб лэхче було джыгытувать... — отвечали они.

1-й Таманский полк, как и всякий первоочередной полк Кубанского войска, был отличный и очень интересный по своему внутреннему укладу жизни, где воинский устав занимал как бы второе место. У них в полку — многое от Запорожской Сечи. Мы же, кавказцы, были «служаки», как острили над нами офицеры-таманцы. Поэтому неудивительно, что штаб бригады считал наш полк более дисциплинированным, что так и было. Командиры сотен обоих полков не имели между собой большой дружбы, но зато мы, многочисленные хорунжие полков и часть сотников, исключительно дружны между собой, составляя всегда как бы одну семью.

Для истории даю полный список офицеров обоих полков, выступивших на войну.

1-й Таманский генерала Безкровного полк

Вр. командир полка войсковой старшина Титус.

Командиры сотен:

1-й — сотник Обухов. 4-й — есаул Братухин.

2-й — есаул Закрепа. 5-й — сотник Бабаев.

3-й — подъесаул Каменский (старший). 6-й — подъесаул Соколов.

Младшие офицеры:

1. Сотник Козинец. 7. Хорунжий Василев.

2. Сотник Крыжановский. 8. Хорунжий Семеняка.

3. Сотник Горпищенко. 9. Хорунжий Пахомов.

4. Хорунжий Скрябин. 10. Хорунжий Лопатин.

5. Хорунжий Зекрач. 11. Хорунжий Абашкин.

6. Хорунжий Демяник. 12. Хорунжий Просвирин.

Начальник бригадной пулеметной команды подъесаул Каменский (младший).

Полковой адъютант сотник Науменко (младший брат генерала Науменко).

1-й Кавказский наместника Екатеринославского генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического полк

Командир полка полковник Мигузов (терский казак). Помощник командира полка есаул Ерыгин.

Командиры сотен:

1-й — подъесаул Алферов. 4-й — есаул Калугин.

2-й — подъесаул Пучков. 5-й — есаул Успенский.

3-й — подъесаул Маневский. 6-й — есаул Флейшер.

Младшие офицеры:

1. Подъесаул Беляевский. 7. Хорунжий Некрасов.

2. Подъесаул Зеленский. 8. Хорунжий Маглиновский.

3. Подъесаул Доморацкий. 9. Хорунжий Леурда.

4. Сотник Дьячевский. 10. Хорунжий Винников.

5. Хорунжий Кулабухов. 11. Хорунжий Поволоцкий.

6. Хорунжий Елисеев. 12. Хорунжий Мацак.

Полковой адъютант сотник Гридин. Командир обоза 2-го раз

ряда подъесаул Ламанов.

Начальник команды службы связи подъесаул Бабаев. Полковой казначей подъесаул Авильцев.

4-я Кубанская казачья батарея

Командир батареи войсковой старшина Яновский.

Старший офицер батареи есаул Белый.

Подъесаул Мраморов. Сотник Миронов.

Сотник Макаров (терец). Хорунжий Миронов (братья).

Штаб бригады:

Начальник бригады Генерального штаба генерал-лейтенант Николаев (оренбургский казак).

Начальник штаба бригады Генерального штаба капитан Сычев (донской казак).

Старший адъютант подъесаул Удовенко (1-го Кавказского полка).

Начальник конно-саперной команды сотник Пенчуков (1-го Кавказского полка).

На разведке

Разведочная служба началась на второй день от нашего полка. Одна сотня выступала на сутки к самой персидско-турецкой границе, и от нее на 12 часов высылался поочередно офицерский разъезд силою в один взвод казаков безостановочно курсировать по всем тропам. Выйдя из Макинского ущелья, мы вновь увидели наш библейский Большой Арарат, но уже с юго-восточной стороны. Его нарядная белая шапка никогда не тающего снега дышала суровостью, недоступностью и какой-то мистической таинственностью. Малый Арарат, который теперь ближе к нам по расстоянию, темный, мрачный, почти конусообразный, был словно детеныш против Большого Арарата и страшил своею дикостью. В провале между ними сходился стык трех государств — России, Турции и Персии. За ними было наше Отечество, почему кровь так тепло пробежала по всему организму... Это, конечно, заговорило, пронизало организм любовное чувство к Родине, так как здесь мы почувствовали себя так далеко и сурово отрезанными горами от России, до которой, казалось, и не доскачешь.

Солнце клонилось к западу, когда мой взвод оторвался от сотни и двинулся на север, к Арарату, вдоль границы. По долине кочевья курдов. Их черно-бурые громадные шатры привлекали взор. Мы ехали к ближайшему. Из него высыпало все семейство. Глава дома вышел нам навстречу с барашком в руках, подбежал почти вплотную к моему коню, быстро положил барашка на землю, выхватил нож и — бедный барашек лежит уже с перерезанным горлом.

Это у них означает знак глубокого гостеприимства. Турецкие посты пограничной стражи перед нами как на ладони, но нас разделяет болотистая местность, усеянная громадными валунами. Они нам машут своими фесками, чтобы мы не приближались к ним.

Всю ночь блуждаем мы по ущельям, по каменьям, по валунам, охраняя границу и свой отряд. Ночи стали холодные. Усталость дает знать. И вот остановишь взвод где-либо под каменной глыбой, спешишь казаков, и так тебе хочется спать ... но тебя всего трясет от холода, ты борешься со сном и тревожно всматриваешься в темноту, думая о турках, которые могут напасть. Их же мы видели днем в какой-нибудь версте от нас. И местность им так знакома здесь. Курды живут по границе и там и здесь. Проводников и шпионов им можно набрать сколько хочешь. Турки ведь храбрый народ! И жестокий. И вспоминаешь — и историю, и дедовские рассказы в станице о бесконечных войнах с турками, об их янычарах, о вылазках и хитростях их и даже о «Делибаше» Пушкина.

Мне турки представлялись сильными, храбрыми и жестокими, почему я и бодрствовал. Казаки же, свалившись с седла, тут же засыпали крепким сном, накинув повод уздечки на руку. Молодецкие урядники — сплошной пример бодрости, выносливости и послушания. В первую ночь вдруг мы слышим: «пу-гу...пу-гу...» И подумалось — не условный ли это турецкий знак? Молча толкаю урядника и кивком указываю направление — дескать, не турки ли это? А потом этот звук слышится уже в другом месте. Потом еще дальше, но — то был ночной филин.

— Фу... штоб ты здох, — произносит урядник, и мы оба смеемся.

Подобная служба продолжалась ровно полтора месяца.

Первый бой с турками

Батальон кавказских стрелков и сотня 3-го Таманского полка ушли в город Хой, и на смену им прибыл 12-й пластунский батальон 2-й Кубанской пластунской бригады генерала Гулыги, расположенной в районе городка Игдырь. Этот батальон вошел в наш отряд. Задача Макинского отряда в случае войны — ударить по Баязету с востока, а Эриванскому отряду генерала Абациева в составе бригады генерала Гулыги, 2-й Кавказской казачьей дивизии и 66-й пехотной дивизии — с севера.

Бивак Макинского отряда спал, когда около полуночи в ночь на 20 октября 1914 года сигнальные трубы пропели тревогу и ординарцы командира полка быстро побежали по своим сотням, приглашая всех господ офицеров к нему. Бивак мгновенно ожил. Сотни уже под седлом. Мы — у командира полка. Взволнованный, с телеграммой в руке, он вышел к нам из палатки и, как никогда раньше, отечески, сердечно и твердым голосом произнес:

— Господа! Турция объявила России войну, и нашему отряду приказано немедленно же наступать на Баязет. С нами Бог! — И он снял папаху и перекрестился. Его примеру последовали и все мы.

Какое чувство было у нас тогда, в этот исключительно памятный момент в жизни каждого из нас?

Волнения, боязни — не было. Скорее, спокойная обязанность к войне, чему нас учили и воспитывали в военных училищах. Безусловная радость охватила души молодежи и тех старших офицеров, которые искренне любили военную службу, посвятив ей все свое существо. Мое личное чувство тогда было — радость. Наконец-то мы дождались того, к чему готовились! Было и чувство любопытства: как это вести теперь настоящий бой, стрелять в живых людей, убивать их и подвергать себя лично тому же? То, что мы победим турок в первом же бою, сомнений не вызывало.

Наш сотенный командир, подъесаул Маневский, был весьма сосредоточен. Командир полка обходил сотни, каждой говорил хорошее напутственное слово и предлагал коротко прокричать «ура» за державного вождя Русской армии, государя императора и за Россию. Казаки дружно, коротко, но не раскатисто кричали «ура», и командир шел в следующую сотню. Я боялся, что турки услышат наши ликующие клики и приготовятся к бою, тогда как лучше на них напасть врасплох. До них — 20 верст. Такова была наивная молодость.

Получен боевой приказ по бригаде — как двигаться полкам. Наш полк назначен головным, а от Таманского полка назначена разведывательная сотня. Это было нехорошо и неправильно. Тактика учит, что силы известного участка должны состоять из одной и той же части и находиться в подчинении одного начальника. По этому принципу разведывательная сотня должна быть от кавказцев. Первый же бой и показал правоту этого принципа.

4-я сотня таманцев есаула Братухина оставлялась в Маку для прикрытия всех обозов. Разведывательная сотня таманцев прошла мимо нас. В темноте по силуэту дивного коня командира сотни я узнал 2-ю есаула Закрепы. Мой друг и однокашник по военному училищу хорунжий Николай Семеняка — младший офицер этой сотни, значит, он первым и раньше меня вступит в бой с турками, констатирую я и желаю ему отличиться. Он твердый, «натурный» человек и с дороги не свернет. Я только жалел, что в ночной тьме не вижу его и не могу пожелать ему полного и обеспеченного успеха в первом же бою.

Во всех сотнях стояла напряженно-серьезная тишина в ожидании выступления. Сотни стояли спешенными. Казаки и офицеры говорили между собой тихо, словно боясь, как бы турки не подслушали их. Чувствовалось, что каждый из нас думал о войне и переживал — что даст нам утро?

Выступили. Шли шагом, не торопясь. Дорога извилистая. Расчет таков, чтобы к рассвету подойти к турецкой границе. Мы были верстах в трех от нее, как услышали впереди и вправо от себя выстрелы. Мы поняли, что разведывательная сотня таманцев натолкнулась на турок.

Уже светало. Справа скачет к нам казак-таманец и докладывает полковнику Мигузову, что «разъезд хорунжего Семеняки напоролся на турок, турки открыли огонь и ... пэрэбылы коза-кив... хорунжий тоже ранитый и лыжать промиж вбытых и послалы мэнэ просыть пиддэржку... мий кинь тож ранитый». И показал на круп своего коня. Позади седла зияла рана. Потный рыже-золотистый конь тяжело дышал. Мигузов направил его в главные силы к генералу Николаеву. То был младший урядник Краснобай.

«Семеняка ранен... Какое счастье быть раненым в первом же бою!» — думал я. Ведь это же геройство! И я был рад за своего друга.

Где была разведывательная сотня таманцев, мы не знали, но Мигузов сразу же выбросил своих две сотни — 1-ю подъесаула Алферова прямо по дороге на персидское пограничное село Базыргян, а 4-ю есаула Калугина на сильный турецкий пост Гюрджи-Булах, что у Малого Арарата. Алферов выскочил с сотней наметом, а Калугин широкой рысью. Скоро сотни скрылись от нас в неровностях местности. Остальные четыре сотни полка, сосредоточившись за одним из отрогов гор, спешились.

Скоро впереди нас затрещали очень частые выстрелы. То 1-я сотня вступила в бой с турками, в первый бой нашего полка на рассвете 20 октября 1914 года.

Пост Гюрджи-Булах отстоял от нас на север версты на три. Скоро мы услышали выстрелы и оттуда. То вступила в бой и 4-я сотня.

Мы стояли под горой и ждали. Все офицеры направили свои бинокли в стороны ведущих бой сотен, но ничего не увидели из-за скал. Доносилась ожесточенная стрельба. Командир полка волновался и усиленно всматривался в свой старый бинокль (трубчатый), чтобы узнать: что же делается в его сотнях? Но гребень отрога скрывал от нас поле боя. Так и стояли мы в неведении час, другой. Наконец от Алферова рысью скачет казак. Все наши взоры перенеслись на него. Нервный полковник Мигузов не выдержал и закричал:

— Да скор-рей же, с...н сын! Дав-вай сюда донесение! — и вырвал из рук бумажку.

«Занял гребни гор. Веду перестрелку с турками. Прошу дать поддержку», — писал подъесаул Алферов, и мы все слушали это остро, сосредоточенно.

— Э-э...подъесаул Маневский! Пошлите в помощь Алферову одну свою полусотню, — обратился полковник к нашему командиру сотни уже более спокойно.

Мы с хорунжим Леурдой переглянулись, как бы молча спросили друг друга: кого из нас пошлет Маневский? И кто из нас будет счастливчик?

— Хорунжий Елисеев! Возьмите свою первую полусотню и скачите в район 1-й сотни, — официально бросил командир Маневский, впервые обращаясь ко мне «по чину». Коротко козырнув и не рассуждая, командую спешенной сотне:

— Первая полусотня — САДИСЬ!.. За мной!

Маневский перекрестил нас. Широким наметом, обогнув кряж, бросились в направлении 1-й сотни. Подскочив к подошве второго гребня, мы увидели вправо 1-ю сотню в цепи по самому гребню, ведущую перестрелку. Алферов позади цепи прогуливался во весь рост. За спиною у него белый башлык.

— К пешему строю...СЛЕЗА-АЙ! — кричу-командую почти на

карьере, и казаки, мигом скатившись с седел, выхватили из-за

плеч винтовки и побежали ко мне.

— В цепь! ...Вперед! — командую, и казаки по булыжникам и каменьям, спотыкаясь и скользя по сухому каменисто-глинистому крутому подъему горы, карабкаются вперед и вперед, держа относительное равнение боевого строя. Ни у кого из нас не ощущалось чувства страха, а была одна цель — как можно скорее добраться до гребня, залечь там и как можно скорее вступить в бой. Но как только казачьи папахи показались на гребне, рой пуль пронесся над нами, а мелкие камушки рикошетом осыпали нас.

— Ложитесь, ложитесь, ваше благородие! — крикнули ближайшие казаки, но вправо от нас подъесаул Алферов ходит позадисвоих казаков во весь рост — как же мне ложиться, прятаться отпуль? И отскочив чуть назад, я стал, как и Алферов, прогуливаться, следя за огнем казаков, которые открыли его немедленно же и с казачьим запалом.

Турецкий гребень был чуть ниже нашего. За ним — первое турецкое село, над которым развевался их флаг на высоком древке. Южнее нас шел высокий кряж в сторону Баязета. За селом -долина, а правее нее, словно вынырнув из ее плоскости, как на ладони предстал Большой Арарат, наполовину в снегу. Яркое солнце заливало его своими лучами, и он весь блестел в молчании природы — величественный, таинственный.

Перестрелка затянулась. Было уже за полдень. Солнце слепило казаков, так как смотрело им в глаза. Результата боя не было видно. Но вот мы услышали какие-то крики слева, южнее нас, и тут же увидели казачьи папахи на каменистом турецком завале, командовавшем над всей местностью. То храбрый подъесаул Доморацкий по личному почину с взводом казаков выбил оттуда турок.

Он закричал с высоты командиру сотни подъесаулу Алферову:

— Ка-зак Су-хи-нин уби-ит... приш-ли-те но-си-ил-ки...

С занятием Доморацким «ключа позиций» турки зашевелились. Из села, что перед нами, группами они стали отходить на запад. Мы поняли, что исход боя предрешен. Огонь турок уменьшился. Быстрыми перебежками казаки перемахнули ложбину и заняли их позиции. Кучи гильз валялись везде. На участке 1-й сотни убегали турки и курды в белых штанах. На самом правом фланге, у поста Гюрджи-Булах, 4-я сотня есаула Калугина наконец сломила сопротивление турок. Они побежали. И с нашего высокого участка видно, как один из взводов сотни под командой сотника Дьячевского ровно на закате ясного осеннего солнца лавой, стремительным аллюром неизъезженных казачьих коней атаковал уходящих турок. Они бегут, но мы видим, как заметно уменьшается расстояние и вот турки остановились, побросали винтовки и подняли руки вверх. Их быстро окружили казаки. Вся наша цепь первой и третьей сотен вскочила и побежала к селу, над которым еще развевался турецкий красный флаг с белым полумесяцем и звездою. Флаг сорван. Он высился над таможнею. У входа стоит перепуганный старик чиновник. Казаки его не тронули, и лишь гурт белых гусей стал их добычей. Мы не ели и не пили со вчерашнего дня.

Я смотрю на казаков. Все веселы. В поту, в пыли. Папахи круто сдвинуты на затылки. Полы черкесок отвернуты за пояса. Все держат винтовки в правой руке горизонтально, готовые ежесекундно вскинуть их, если того потребует случай. И ничего в них не было от регулярной армии.

После боя, после первого боя в их жизни, они излучали какое-то особенное молодечество, безграничную удаль, братскую дружественность и, словно после «кулачек» в своей станице, полную удовлетворенность боем, воспринятым как привычная забава.

Я наскочил на сотенного кузнеца-богатыря, казака Поды-мова — как он смел добивать раненого курда, с которым долго один на один вел борьбу?

— Ты знаешь, что в уставе сказано — раненого не добивай?!

А он с улыбкой мне отвечает, став в положение «смирно»:

— Ы-ы... Ваше благородие! Ну, а ежели бы он мине ранил, так вы думаете, он не добил бы?

Это сказано так просто, наивно и логично, что я не нашелся сразу, что ему ответить. Как бы в поддержку «параграфа устава», я повернулся к казакам, но на их лицах прочитал то, что ответил мне Подымов. А умный его взводный урядник и станичник Нешатов — тот даже сощурился и словно говорил мне выражением своего лица: «Чудак вы, ваше благородие... да ведь Подымов прав».

— Ну... чтобы никто не знал об этом, — наставительно говорю всем.

— Слушаемся, ваше благородие, — отвечают они, но в их понятии, да и в моем, Подымов стал героем, и об этом в полку все узнали сразу же на биваке, как и не было ни у кого сомнения, что ежели бы победил курд — он перерезал бы ножом горло казаку и после его гибели.

За этот подвиг Подымов был награжден Георгиевским крестом 4-й степени, но через полгода.

После боя. Подхорунжий Илья Дубина

Мы считали бой законченным. Преследовать было некого. Противник испарился, уйдя в сторону Баязета. Пришло распоряжение присоединиться к полку. Нас встретил командир полка и искренне поблагодарил за победу. Маневский обнял меня, а Леурда крепко пожал руку. На их лицах я заметил усталость. В полном неведении нашего боя они переживали его острее, чем мы. Из-за бугра показалась 4-я сотня. Она шла медленно, так как впереди вела человек тридцать пленных. Весь бивак бригады повернулся в ее сторону. Есаул Калугин отрапортовал генералу Николаеву о прибытии после боя и о количестве захваченных в плен турок. Мы с нескрываемым любопытством рассматривали турецких солдат — все они со связанными казачьими вьючками назад руками. С хорунжим Леурдой подошли к бравому черноусому фельдфебелю. Он скромно, смущенно смотрел на нас. Ему было явно неловко перед нами: вот он, фельдфебель, начальник поста, попал в плен. Кто-то сказал, чтобы мы близко не подходили к нему, так как «он может укусить».

Все солдаты в одежде защитного цвета. Я думал, что наш генерал будет их строго допрашивать, а он, увидев, что у них связаны руки, рассмеялся и приказал немедленно же развязать их. И к моему удивлению, никто из них не кусался, не выражал злобы и не собирался убегать.

Отойдя к главным силам на персидскую территорию, за село Базыргян, бригада впервые заночевала боевым биваком, не разбивая палаток.

Хотя мы и не ели ничего со вчерашнего вечера и для сотен был приготовлен горячий ужин в походных кухнях — аппетит куда-то испарился.

Мне сказали, что хорунжий Семеняка убит. Моему горю не было конца...

Так вот какова война — застучало в моей голове. Убит...то есть я его уже больше никогда не увижу?!.. И не буду уже никогда с ним разговаривать?!

Убит... значит, выходит, он напрасно учился, напрасно стал офицером, напрасно рос, напрасно родился?!

Убит... значит, от него не осталось ничего?! И вместо офицера, который еще только вчера со мною так мило, дружески разговаривал, осталось только бездыханное тело?!

Убит... как же об этом уведомить его несчастную мать-вдову, которая жила только им одним, своим любимым и единственным сыном?! Что же она испытает в этот ужасный для нее момент?!

Я почувствовал какую-то пустоту в душе, бесплодность жизни, и мне безумно захотелось спать, спать... И я, не раздеваясь и не снимая оружия, накинул бурку и лег возле своего офицерского вьюка. Лег и немедленно же заснул мертвым сном.

Спал очень долго, как никогда. Было будто жестко лежать, и чувствовалась сырость.

— Ваше благородие! ...Ваше благородие! — взывает ко мне мой верный денщик Иван Ловлин, по прозвищу Абдулла, тормоша за плечо. — Уже все встали, скоро полк будет выступать. Закусите что-нибудь!

И я проснулся. И вспомнил вчерашний бой. Вспомнил, что Семеняка убит, и подумал — это приснилось мне во сне.

От долгой вчерашней пальбы из винтовок еще трещало в ушах. Я сразу же почему-то вспомнил картину, когда казак Подымов шашкой добивал курда, стремившегося убежать от него на одной здоровой ноге. И случай этот давил на меня тяжким упреком уставного параграфа — «раненого не добивай».

Ночью, оказывается, прошел дождь. В моей борозде стояла вода. Бурка промокла. Холодною водою освежил глаза и подошел к Маневскому и Леурде. Они завтракали.

— Долго вы спали, Федор Иванович, — говорит мне Маневский. — А теперь садитесь кушать своего гуся... Трофей вчерашнего боя.

Для жареного гуся у меня нашелся некоторый аппетит. Мы, три офицера сотни, сидим на бурках и закусываем. Подходит вахмистр сотни, сверхсрочник И.М.Дубина, казак станицы Кущевской, и весело первый произносит, обращаясь ко мне:

— Здравия желаю, ваше благородие! — и тут же спрашивает о моем настроении, как я спал. Он не в меру любезен и любознателен. Интересуется, хорошо ли гусь уварился. Он ведь турецкий. И сам смеется над своей остротой.

Я ем молча, и мне начинает надоедать словоохотливость вахмистра. Правда, он всегда любил поговорить со своими офицерами и оказать им услугу, но сегодня он... уж очень пересаливал. И главное, Маневский, всегда его останавливающий, сегодня не только этого не делает, но словно сочувствует ему. И, глядя на меня, улыбается. Наконец он не выдерживает и говорит:

— Федор Иванович! Да поздравьте подхорунжего Дубину! Неужели вы ничего не замечаете? Посмотрите на него!

Я поднимаю на вахмистра сотни свои печальные глаза и, право, ничего не замечаю, кроме его счастливого полного лица.

— Да на погоны посмотрите, — подсказывает мне Маневский.

Я бросаю взгляд на погоны и вижу у него вместо вахмистрских сверхсрочнослужащего, по краям обшитых галуном, как у юнкера, теперь на черкеске погоны подхорунжего. Я недоуменно смотрю на него, а Маневский поясняет, что за вчерашний бой командир полка поздравил его с повышением, а начальник бригады — утвердил.

Дубина же, имея погоны в сумах еще из Мерва, теперь надел их.

— Полюбуйтесь на него, — закончил Маневский.

Я, конечно, поздравил нашего всегда бравого вахмистра сотни, и он от радости с каким-то храпом в нос весело ответил:

— Покорнейше благодарю, ваше благородие! — и добавил:

— А если бы я вчера остался с коноводами, как вы мне приказали, то этого бы не случилось.

— А вы почему здесь? — строго спросил я вчера вахмистра Дубину, когда мы спешились перед боем. По уставу вахмистр сотни всегда должен оставаться при командире сотни. Если же вся сотня шла в цепь — он должен оставаться с коноводами и командовать ими.

— Мне разрешил командир сотни быть с вами, — ответил он мне.

— Ну, так оставайтесь с коноводами, — коротко, за неимением времени, бросил я ему тогда.

— Никак нет... я хочу быть в цепи как рядовой казак, — быстро ответил он.

Рассуждать было некогда.

— Гоните! — бросил я ему вчера.

Вахмистр Дубина — из Кубанского конного дивизиона, что стоял в Варшаве. Серебряные шашка, кинжал, газыри, накладка на револьвер системы «наган» — все у него было призовое за джигитовку. Он всегда был при них и с навесными погонами — важный, внешне блестящий. Таковым он был и вчера перед боем, но с винтовкою в руках. Результат оказался для него и для сотни блестящим. Поэтому он теперь и благодарит меня. Поэтому он рад, весел и счастлив, а я, его начальник, нахожусь в унынии от впечатлений первого боя. Наши психологии расходятся.

Второй день войны. Гибель хорунжего Семеняки с разъездом

Бывший Верховный главнокомандующий русскими армиями в дни революции 1917 года генерал Брусилов в своих воспоминаниях писал, что в русско-турецкую войну 1877-1878 годов, будучи корнетом 17-го Нижегородского драгунского полка, в конной атаке на турок под Карсом упал с коня. Причин своего падения он не указывал. Возможно, что он упал «со страха». На каждого воина первый бой производит свое впечатление.

Нам сообщили, что на бивак привезли убитых вчера казаков-таманцев, то есть погибший до одного человека весь головной разъезд полка. С тяжелым осадком от впечатлений первого боя пошел и я.

Лежал ряд убитых казаков... все в черкесках. За сутки под ярким солнцем тела их очень разбухли. Пояса при кинжалах глубоко врезались в животы. У всех большие зияющие раны в лоб. Турки были вооружены старыми десятизарядными винтовками большого калибра со свинцовыми пулями, делающими большие раны. Все казаки убиты на близком расстоянии, наповал. Они лежали без папах, и черные зияющие раны на лбах, в которые легко мог войти большой человеческий палец, были неприятны и ... страшны. Лица мертвых ничего не выражали. Хорунжий Семеняка, красивый брюнет, бывший сольный номер, регент и украшение нашего юнкерского хора Оренбургского казачьего военного училища, екатеринодарский реалист, со слегка заросшею бородой, лежал бледный, с изможденным лицом. Раненный вначале в бедро, а потом в живот, в неестественно скорченной позе, с искаженным от боли лицом и со скрюченными над головою руками, словно он за что-то цеплялся для своего спасения, он так и застыл умирая, весь день пролежав среди убитых своих казаков...

По рассказам коноводов, он был ранен в ногу и упал. И потом, уже лежа, ранен в живот. Он стонал и просил помощи, но она не пришла. Где была в это время его вторая сотня — не знали и мы, головной полк отряда. В этом и сказалась неправильность военной тактики — посылать в бой части разных полков, не объединенных под одним командованием.

Он был в серой походной черкеске и в черном бешмете, расстегнутых, что, видимо, сделал он сам, страдая от мучений.

Тут же возле трупов лежал околевший ночью от ран и его дивный гнедой рослый конь хороших кровей.

Гордый и благородный офицер, каковым был хорунжий Семеняка, и его конь пали в первом же бою. Было о чем подумать тогда!..

И все прелестные понятия, которые мы воспринимали на юнкерской скамье и в мирном времени офицерства, отлетели у меня далеко, далеко-Полковой священник таманцев отслужил короткую панихиду. Шанцевыми лопатками казаки вырыли могилу аршина полтора глубиной и, не раздевая убитых, «штабельком», в два ряда, одного на другого, уложили их. Поверх всех положили тело Семеняки в черкеске, в серебряных погонах хорунжего. Укрыв бурками, засыпали землей с маленьким холмиком. Кругом — ни доски, ни деревца. Где-то достали палку и из нее сделали крестик. С ними был похоронен и наш казак — кавказец Сухинин, станицы Ильинской. Полки уже стояли в конном строю. Последняя молитва, последнее прости — длинною лентою, в колонне по три, части перешли персидско-турецкую границу и направились по долине в сторону Баязета.

К вечеру после короткой перестрелки 1-го Таманского полка, шедшего в голове колонны, заняли курдское село. Расположились на ночлег. До Баязета оставалось верст двадцать.

Приказано: от 1-го Кавказского полка выслать одну сотню вперед на пять верст в качестве сторожевой заставы. В полночь от нее выслать офицерский разъезд силою в один взвод, которому пробраться мимо Баязета и вручить секретный пакет начальнику Эриванского отряда генералу Абациеву, который к этому времени должен пройти Чингильский перевал и быть в пределах Турции, у села Агнот.

В 10 часов ночи сотня выступила. Мы, все три офицера — есаул Калугин, подъесаул Зеленский и я, — идем в голове колонны. Темнота — хоть глаз выколи. Кругом гробовая тишина. Сотня идет тихо, молча, осторожно. Впереди — цепь дозоров с винтовками у бедра. Прошли один час, то есть пять верст. Остановились. Под бурками, при свете электрического фонарика, мы трое нагнулись над картой-десятиверсткой.

— Ну, с Богом, Федор Иванович, — сказал Калугин и перекрестил меня.

Разъезд оторвался от сотни.... И мы завидовали всем, кто остался с полком на биваке, так как мы теперь оказались предоставлены самим себе и ... случаю. Страха уже не было — нервы словно заморозились. Непроглядная темнота ночи. Вся природа погружена в сон. Казаки молча, сосредоточенно следуют за своим офицером.

— Куда, ваше благородие? — тихо спрашивает младший урядник Яков Квасников, мой воспитанник по учебной команде. Молча рукою указываю вправо, и дозоры сразу же «хлюпнули» в водяную поляну. Стая диких уток с шумом и кряканьем вспорхнула вверх, вспугнув казачьих лошадей, и одновременно с этим, справа от нас, со склонов Большого Арарата раздался залп, сверкнув в ночи огнем ружей. Разъезд обнаружен. Ну, думаю, сейчас

начнется. Делаю знак рукой:

— Вперед, вперед! Только вперед! Отступления все равно не будет! Пусть половина, пусть четверть нас доберется до главной цели, но добраться надо.

Мертвая тишина похоронила этот залп, и час, другой, третий двигаемся мы скорым шагом своих коней — по тине, по болоту, по зарослям куги и камыша, спугивая новые стаи диких уток, не встречая ни своих, ни турок.

— Ваше благородие, село! — докладывает головной дозор.

— Занять! — сурово шепчу ему.

Село занято. В нем ни души. В сараях стоят привязанные ишаки. Во дворе гуляет десяток белых гусей. В каменных норах жилищ в тандырах еще не погасли кизяки. Ясно, что село только что покинуто, и покинуто в спешном порядке. Значит, наши близко. Уже пять часов утра, через час светает. Кругом полная неизвестность. Село величиной с маленький казачий двор. Заняв окраины дворов, все залегли с винтовками в руках. Лежу в бурке, бинокль на груди, всматриваюсь в ночную темноту-Чувство сопротивляемости до конца было так сильно, что думать о том, чтобы повернуть назад, не дойдя до цели, совершенно не приходило в наши головы.

— Ваше благородие! Конница!

Вскочил и вижу через бинокль: со стороны гор на наше село идут до 30 всадников.

Никак не могу определить — свои это или турки. Посылаю четырех конных.

— Идите крупной рысью и смело. Если за вами «нажмут» — летите к селу. А здесь мы их возьмем в оборот.

Казаки двинулись. Но чем ближе они к неведомым всадникам, тем явнее аллюр их замедлялся, и наконец все четверо остановились. «Противник» остановился тоже.

Обе стороны стоят на ружейный выстрел и не стреляют, а словно изучают друг друга. Наконец от них выехало также четыре всадника. Обе стороны шагом, осторожно идут на соединение. Сошлись. Прошла минута, и один наш казак легким наметом скачет к нам.

— Ну, что? — кричу ему нетерпеливо.

— Да то разъезд нашего 3-го Кавказского полка, ваше благородие, — с широкой улыбкой на лице отвечает казак Сорокин. — Они идут на разведку Баязета. Их целый взвод с урядником Малыхиным. А там, в горах, — и показал рукой на северо-запад, — стоит наша 2-я пластунская бригада генерала Гулыги.

— По ко-ня-ам! — радостно командую. — А где же Баязет? — спрашиваю Сорокина.

— А во-он... позади нас, — отвечает старый казак присяги 1911 года. Оказывается, мы давно прошли полосу Баязета, он был позади нас верстах в 10-12.

А до села Агнот, где стояли наши пластуны, было 5-7 верст.

Генералы Абациев и Гулыга. Среди своих пластунов

Через час мы в армянском селении Агнот. На улицах масса пластунов. Они удивленно смотрят на нас. Указали мне дом начальника отряда. Когда я вошел в комнату, то увидел очень крупного и важного генерала, перед которым генерал Гулыга чуть суетился и проявлял свою подчиненность. Я понял, что это и есть начальник Эриванского отряда генерал Абациев.

— Ваше превосходительство, от Макинского отряда хорунжий

Елисеев с секретным пакетом прибыл, — рапортую ему.

Генерал важно и нехотя посмотрел на меня, а какой-то полковник принял пакет, быстро вскрыл его и стал читать про себя. Зато генерал Гулыга, не считаясь с присутствием старшего и его непосредственного боевого начальника, подскочил ко мне и заключил в свои радостные объятия:

— Ваше превосходительство! Да ведь это же наш родной кавказец! — почти закричал он Абациеву. — Как же вы, хорунжий? Где же наш славный первый полк? Говорите, говорите! — забросал он меня вопросами, а сам все суетился, хлопал руками о полы черкески и ни секунды не стоял на месте. Ведь только пять месяцев тому назад мы расстались с ним на Кубани после майских лагерей. Поэтому и моя радость была понятна: встретить в далекой Турции его, нашу кубанскую знаменитость!

Абациев молча выслушал мой доклад о Макинском отряде и произнес:

— Хорошо ... отдохните хорунжий ... мы приготовим ответ.

Но Гулыга меня не отпускал. Он — словно ртуть. Расспрашивает, рассказывает. И совершенно не стеснялся Абациева. Летами они были, казалось, сверстниками, лет по 60 каждому, но Гулыга — офицер Генерального штаба, тогда как у Абациева висел золотой «солдатский» Георгиевский крест 2-й степени. Они показались мне людьми старыми, к которым надо иметь почтительный респект.

Мы вышли из комнаты вслед за генералами. Абациев пошел к себе, а Гулыга остался, окруженный пластунами, словно роем своих детей, при очень своеобразной воинской дисциплине. При мне молодой хорунжий в золотых погонах явился к нему за получением боевой задачи. Гулыга весело показал ему на кряж, который только что миновал мой разъезд, и сказал:

— Сбросьте этих несчастных турок и займите их позицию! — и, обняв его и поцеловав, добавил:

— Ну, с Богом, дорогой.

И хорунжий, вне себя от радости, от ласки родного кубанского отца-генерала, нисколько не сомневаясь в своем успехе, молодецки повернулся кругом, чисто по-юнкерски, и быстро и легко побежал к своему взводу храбрых пластунов.

Ну, может ли после этого хорунжий «не взять гору»?!

А генерал Гулыга вновь шутит со всеми, острит, смеется — и пластуны с доброю сыновнею улыбкой радости на лицах смотрят на него, слушают его, своего пластунского мудреца и колдуна. А меня он отечески берет под руку и ведет в свою хату-хану. В хане за бумагами сидит красивый полковник в кителе. Гулыга представляет меня ему, и я узнаю, что это начальник штаба его бригады Генерального штаба полковник Букретов (будущий Войсковой атаман конца 1919 и начала 1920 годов). Гулыга немного успокаивается. Оба просят подробно рассказать о нашем отряде. Между собою они на «ты». Букретов корректен, внимателен. Тут же угощают всем, что у них есть. По-казачьи накормили и закормили. Отпускают отдохнуть после столь тревожной ночи. Казаки мои отданы в полное распоряжение заботливого командира 3-й сотни 3-го Кавказского полка подъесаула Копанева. Полк придан к бригаде Гулыги для разведческой и ординарческой служб. У Копанева я попадаю из огня да в полымя. Сосед на льготе жил в нашей станице, когда я был юнкером, бывал у нас в доме. Скакун и музыкант. Сплошная активность во всем. Только три месяца, как выбыл из нашего полка для формирования третьеочередного. Все его мысли устремлены «к первому полку». Он буквально не знает, куда посадить и как лучше угостить столь неожиданного и дорогого гостя-однополчанина. Он забрасывает меня вопросами о родном ему полку, о товарищах-офицерах, да так, что я не успеваю на них отвечать. Старший в полку офицер, есаул Калугин, женат на его родной сестре. И все это для меня так понятно. После страшной ночи я попал сразу же в свою, так близкую и приятную мне семью кавказцев и морально оздоровел. Мои казаки уже накормлены и спят. Лошади жуют душистое сено. Наконец отпущен и я. Где-то в сарае, поверх соломы, завернувшись в бурку, неизменную спутницу каждого казака, лег и ... провалился в сон, словно умер.

Сколько спал — не знаю. Шумная беготня пластунов по улице и громкие крики «ура» разбудили меня. Прибежавший ординарец зовет к генералу Абациеву.

— Почему кричат «ура»? — спрашиваю.

— Урядник Малыхин вернулся. Баязет в наших руках. За это генерал Абациев поздравил его «зауряд-хорунжим», вот почему и кричат «ура». По докладу Малыхина, наш, 1-й Кавказский полк почти одновременно с ними подошел к Баязету. Турки оставили его без боя.

Абациев в хане, в штабе Гулыги. Последний, вновь, как ртуть, веселый и подвижный, радостно повторяет своим громким, с хрипотой голосом:

— Ну и кавказцы! Баязет взяли!

Я получаю ответный секретный пакет своему начальнику отряда, козыряю важному, крупному Абациеву. Генерал Гулыга вновь обнимает меня и просит передать сердечный привет так дорогим ему кавказцам, атаманом отдела коих он был около четырех лет.

Выхожу из генеральской ханы и попадаю в многосотенную толпу пластунов. Мой взвод казаков в конном строю окружен ими тесным кольцом. То все пластуны 10-го батальона, формируемого из нашего отдела. У каждого казака моего взвода стоят тут его родные станичники, друзья детства, кумовья, сваты-сваточки, соседи, которые не виделись между собою многие годы. Поэтому у всех радостные лица, и бесконечные опросы и расспросы. В чистенькой черкеске, в новеньких золотых пластунских погонах с малиновым просветом, одетый, словно «идти в гости», меня обнимает станичник, друг детства, хорунжий Володя Куркин, только что выпущенный из военного училища. Вижу усатых есаулов-пластунов, живших на льготе в нашей станице, когда я был мальчиком и юнкером. Пластуны-станичники, считая себя по праву более близкими ко мне, «отталкивая» в сторону субординацию, окружив тесным кольцом, называя только по имени, расспрашивают, расспрашивают, а о чем — трудно сосредоточиться мне и что-либо ответить. И так это радостно всем было ощущать нашу войсковую семейную казачью близость, да еще под стенами исторического Баязета!

В стороне стоит мой двоюродный брат Филя Савелов. Он в присутствии своего строгого командира сотни подъесаула Копа-нева не может подойти ко мне. Он ведь только младший урядник. И только что прибыл с Малыхиным из-под Баязета. Филя старше меня на целых десять лет, но он самый любимый человек во всем савеловском роде, как выдающийся наездник, песельник и танцор, красавец брюнет с голубыми глазами, и такой всегда милый, добрый и почтительный ко всем старшим. Я его давно не видел, как и он меня еще не видел в офицерском чине. Нарушая все воинские законы, быстро подхожу к нему, обнимаю, а он так робок передо мною, «его благородием», которого он всегда раньше называл только Федюшка, как очень маленького своего двоюродного и любимого братца.

2-я Кубанская пластунская бригада генерала Гулыги, авангард Эриванского отряда, наступала через Чингильский перевал. В голову был брошен 10-й батальон. Бой начался артиллерийской подготовкой. Сам Гулыга в передовых цепях. Турецкая пуля, ударившись в камень у ног генерала, расплющилась.

— Это к счастью, — весело говорит Гулыга, поднимает ее и кладет в карман.

Первого раненого пластуна он обнимает и целует и тут же поздравляет с награждением Георгиевским крестом. Так рассказывали станичники и добавляли — могло ли что остановить пластунов после этого?

2-я Кавказская казачья дивизия Эриванского отряда под начальством генерала Певнева наступала западнее, через Мысунс-кий перевал. Быстро сбив турок и курдов, спустились в Турцию. 3-я сотня 1-го Лабинского полка под командой сотника Коли Бабиева шла в голове дивизии. Задача дивизии — перерезать путь Баязет — Диадин.

Баязет, по рассказам наших дедов, участников русско-турецкой кампании 1877-1878 годов, вошел в психологию казаков как очень сильная турецкая крепость. Мы и предполагали, что турки дадут нам бой с большим сопротивлением. В своей победе мы не сомневались. Перед столь мощными казачьими отрядами, казалось тогда, ничего не устоит.

Столь неожиданное занятие крепости Баязет радостным эхом облетело всех. Вот почему пять батальонов пластунов, численностью около четырех тысяч человек, сосредоточенных в селе Агнот, выбросились на улицы. Сплошные папахи, черкески, кожухи... Все это ласкало сердце и глаз и заставило забыть тяжкий осадок первого боя.

Распрощались со всеми. И под восторженные крики «ура», под размахивание папахами остающихся отдохнувший взвод первоочередного полка — с радостной душой и легкой поступью своих кабардинских коней — стал спускаться вниз, направляясь в свой полк, уже в Баязет.

Мы шли теперь уже не болотами, а прямой дорогой. И как не похож теперь этот наш путь на путь ночной! И как раздольно на всей этой Баязетской долине! И страха никакого уж нет! Вся долина ведь находится в руках победных казаков!

В дождливый вечер прибыли к Баязету. Вся бригада расположена биваком в палатках у подножия хребта. До Баязета вверх по ущелью около двух верст. Явился к генералу Николаеву и представил секретный пакет от генерала Абациева. Николаев -добрый старик, участник русско-японской войны, глубоко посмотрел мне в глаза и поблагодарил за выполненную задачу. Начальник штаба бригады капитан Сычев просил меня задержаться у него и начал буквально вытягивать от меня все до мельчайших подробностей — что я видел и узнал об отряде генерала Абациева. О штабных офицерах, об их плане, что они говорили между собой, что говорили или спрашивали о нашем отряде. Это был настоящий допрос, словно перебежчика из противного стана... С капитаном Сычевым я был знаком еще по Мерву, где он командовал ротой туркестанских стрелков для ценза, почему я ему достаточно смело для моего чина хорунжего ответил, что все это не относилось к моей задаче, а он любезно, с улыбкой, дружески-наставительно сказал:

— Аа ...нет, хорунжий! Вы должны, как говорят, даже и все сплетни узнать, какие имеются в других штабах ... Вот это и называется «настоящая и глубокая доподлинная разведка»!..

Мне, молодому офицеру, воспитанному на долге, чести и чистоте, все это совершенно не понравилось, о чем я ему и доложил.

— Это, хорунжий, надо понимать не буквально, но всякий офицер, попав в другой отряд, должен во все вникнуть, даже и сверх своей задачи. Но я вами очень доволен. Вы свою задачу выполнили отлично и своевременно, — закончил он.

Командир полка полковник Мигузов, на удивление, был также очень любезен.

Наша, 3-я сотня вернулась из сторожевого охранения поздно вечером, мокрая после дождя, захлюстанная и усталая. В палатке командира сотни благородного подъесаула Маневского я рассказал ему и хорунжему Леурде всю одиссею ночного разъезда, описал встречу с генералами Абациевым и Гулыгой, пластунами. Мы ели горячий борщ из казачьего котла, потом пили чай, а дождь стучал по палатке, но нам тепло, тепло на душе...

Четвертый день войны. Встреча с 1-м Лабинским полком

23 октября западнее Баязета вся конница обоих отрядов встретилась.

Рано утром мы подошли к 1-му Лабинскому полку. Разбросанными сотнями между глыбами он стоял спешенным. Офицеры сообщили, что во время короткой перестрелки с курдами шальной пулей убит наповал в голову отличный офицер полка хорунжий Кофанов и сейчас привезли его тело. В мирное время, в Персии, в борьбе против курдов племени шаксевен за отличие он награжден орденом Св.Владимира 4-й степени с мечами и бантом, что говорило о незаурядной доблести этого офицера.

Смерть хорунжего Кофанова искренне огорчила лабинцев. Но сочувствовать было некогда. Раздались слова команды, и полки быстро вытянулись на запад, да так быстро, что наша бригада, только что подошедшая, догоняла колонну широкой рысью.

Незабываемо красочная картина была тогда! Семь казачьих конных полков с тремя батареями длинной лентой в колонне по три широкой рысью двигались на запад, в глубь Турции. Все громыхало по каменьям и грозной лавиной двигалось, плыло вперед. Казалось, что всю эту массу казачьей конницы в 7000 всадников никто и ничто не может остановить.

Для истории перечисляю полки, тогда летевшие так к воинской славе Кубанского войска: 1-й Лабинский, 1-й Черноморский, 3-й Черноморский, 1-й Таманский, 1-й Кавказский и Терского войска — 3-й Кизляро-Гребенской и 3-й Волгский.

Полки шли по Диадинской долине. Мы слышали безостановочные орудийные выстрелы впереди и видели белые шрапнельные разрывы и, не останавливаясь, двигались радостно вперед. ... Наша бригада на перевале. На нем десятки трупов смуглых молодых курдов. То отличный результат работы одной из кубанских батарей. Неприятно было смотреть на окровавленные трупы с раздробленными черепами, но ... это есть наш противник. Эти полудикие курды хотели остановить наше победное движение в глубь Турции, почему нам становится почти приятно, что их «так хорошо пощипали»...

На Диадинском перевале — большой привал. Подошел головной батальон 2-й Кубанской бригады. Они раскинулись между нашими казаками, быстро сбросили из-за плеч свои «сыдиры» (походные вещевые мешки), достали хлеб, сало, консервы и с большим аппетитом начали есть, как всегда у казаков, перебрасываясь между собой разными шутками. Мимо нас проходил крупный и нарядно-важный генерал Абациев на высоком и лощеном коне. За ним — его штаб. Наши казаки-кавказцы да и господа офицеры впервые его увидели, почему и вглядывались в столь импозантного и крупного казачьего генерала. Пластуны же, увлекшись едой и, естественно, желая отдохнуть, совершенно не обращали на него внимания. К тому же они уже его видели не раз как начальника Эриванского отряда. И вдруг Абациев громко вскрикнул:

— Вста-ать! ...Смиррно!

Большинство казаков поднялись на ноги и отдали ему честь. Он проследовал дальше, не повернув даже и головы в нашу сторону.

— Шо цэ?! ... ышь...якый жыгыт... — услышали мы голос какого-то пластуна позади нас. Мы переглянулись с Леурдой и засмеялись.

По уставу на привале и на биваке не подается команда «Смирно», чтобы не беспокоить воинских чинов на отдыхе. В данном случае пластун-черноморец своеобразно вынес свой протест, почему нам и было смешно.

В Диадине — ночлег. Многотысячная масса казачьей конницы и пластунов в одну ночь «объела» этот маленький городок. На следующий день вся конница выступила дальше. Наша бригада шла вновь в хвосте колонны. Мы чувствовали, что нас усиленно «обходят». Ведь так может окончиться война, так как турки бегут от нас, и мы в ней словно и не участвуем. Старались сами себя успокоить, что мы, туркестанцы, есть «гости» здесь и лавры боевого первенства должны принадлежать здешним полкам. И в этот день мы убедились, что генерал Абациев предпочел иметь во главе всей конницы молодого, энергичного своего кубанского генерала Певнева, чем спокойного и пожилого генерала Николаева, неведомого ему.

Пятый день войны. Черноморцы

К вечеру 24 октября вошли в село Ташлы-чай-суфла. Шел мелкий сухой снег и покрыл землю. Впереди нас, к западу, довольно сильная ружейная стрельба и редкая орудийная. То авангардный 3-й Волгский полк полковника Тускаева вел бой.

Полки расположились биваком. Наш полк рядом с 1-м и 3-м Черноморскими полками. Они наши родные «отдельцы». Среди них встретили знакомых офицеров по льготным лагерным сборам на Кубани. Нас, «закаспийцев», они пригласили к себе на походный ужин. Там увидел хорунжего Н.Н.Черножукова, хорошо мне знакомого по лагерному пиршеству. Как всегда, он стильно одет, бодр и весел. Нарядный галунный револьверный шнур не гармонировал с военной обстановкой, но подчеркивал его гордый вид. Черножуков — полковой адъютант 3-го Черноморского полка. Он отдал какие-то приказания ординарцам и отчетливо доложил своему командиру полка, войсковому старшине Кравченко (бывший офицер 1-го Запорожского полка).

Пятая сотня 1-го Черноморского полка «весело ужинает» со своим командиром есаулом Левандовским — С запорожскими усами, в добротной черкеске и при оружии, сидя на бурках среди своих офицеров, отличным баритоном он запевает песни, и сотенный хор казаков дружно подхватывает их, словно перекликаясь с ним, со своим командиром. Поют казаки отлично и весело, будто и нет войны. Такое веселье да еще под выстрелы авангардного полка нам понравилось и удивило. В нашем полку этого не могло быть. В нашем полку царило священное сознание, что мы выступили на войну, каждый день несет опасность, поэтому надо быть всегда начеку и душу свою содержать в чистоте, в посте, так как над нею сейчас витает смерть. Офицеры-черноморцы войну понимали, видимо, иначе. Дух былого бесшабашного запорожского казачества глубоко сидел в их существе.

Есаул Левандовский за конную атаку был награжден орденом Св.Георгия 4-й степени и в 1919-1920 годах стал генералом и комендантом Екатеринодара.

Война удивительно раскрывает душу человека и выявляет его таким, какой он есть в действительности, а не прикрытый воинской дисциплиной, воспитанием или умением «держать себя».

Назад в Баязет

Утром 25 октября полки выстроились для наступления на Кара-Килису, что находится в большой и богатой Алашкертской долине. И каково же было наше огорчение, когда нашей бригаде приказали идти назад и расположиться в самом Баязете.

Выступили. Шел мокрый снег с дождем. Наш полк обстреляли курды с юга. Мигузов бросил меня со взводом выбить их из села. Широким наметом разомкнутым строем по мягкому болотистому грунту казаки скачут вперед. Село занято, но курды скрылись в горы. В селе только женщины и дети.

Бригада в Диадине, но его уже не узнать. В редких жилищах можно найти окна и двери. Свыше 10 тысяч казачьих войск прошло через него, и все, что было в нем деревянного, в этой безлесой местности пошло на топливо при варке пищи. Мы, офицеры, дыры дверей и окон завесили мешками. Промокли до костей. Хотелось обсушиться. Но это можно было сделать только собственным телом...

Узнали, что 2-я Кавказская казачья дивизия заняла Кара-Килису. До Баязета — один переход. Второй день шел мокрый хлопчатый снег. В природе все раскисло. Встретили главные силы Эриванского отряда, которые находились в трех переходах от авангардной казачьей конницы. Это далеко. Пожилые солдаты, мокрые от дождя, тяжело ступали по раскисшей дороге, завидуя нам, коннице.

К вечеру 26 октября наша Закаспийская казачья бригада вошла в Баязет. Городок находится в тупике расщелины двух кряжей, к которому надо подниматься по крутой каменистой дороге версты две. Примитивные каменные домики его раскинулись амфитеатром по трем склонам, и единственная дорога из городка вела на северо-запад. Посреди городка течет ручеек, который жители переходят, прыгая с камня на камень. В центре — цитадель, в ней — мечеть. Жители, в большинстве армяне, все в турецких красных фесках, встретили нас восторженно. Городок не был тронут войной, так как стоял в стороне от движения войск.

Наутро следующего дня с хорунжими Кулабуховым и Леурдой идем осматривать цитадель, где оборонялись наши деды в войне 1877-1878 годов. Огороженная очень высокой стеной в 4-5 саженей с единственными массивными воротами на восток — это сплошная белая каменная глыба, в середине которой высится минарет. К северо-западному углу, особенно высокому, почти вплотную к стене приближается ручеек, к которому казаки спускались ночью на веревках за водой и где турки подстреливали их...

Теперь в ней расположилась наша 1-я сотня — 130 казаков и 135 лошадей. Мы вошли в ворота и услышали песни. Дневальный доложил, что «их благородие, командир сотни, гуляють». На мешках с ячменем сидит подъесаул Алферов и перед ним человек 25 песельников.

— Мою любимую! — командует он, и казак запевает «ермоловскую».

И Алферов будет с нами,
Нам с ним весело идти!
Без патронов, мы на шашки,
Каждый против десяти ... —

подхватывает хор.

Маленький, тщедушный подъесаул Алферов, как всегда одетый под черкеса и с такой же подстриженной по-черкесски бородкой, вскакивает и сам запевает, ударяя себя в грудь:

Наша грудь всегда готова
Встретить вражескую рать!
Полк Кавказский наш удалый
Не умеет отступать, —

вторят ему казаки.

Мы впервые видим Алферова веселящимся вместе со своими казаками. Честный, строгий офицер, бессребреник, он никогда не был с ними дружествен. По болезни он был всегда скромен в еде и не пил спиртного. Сейчас же он весел, как веселы и его песельники, так как он щедро угощает их душистым турецким ананасным коньяком и сам пьет его. Мы поняли: он благодарит свою сотню за первый бой, в котором она проявила себя молодецки.

Поднялись на минарет. Отсюда отличный вид. Между кряжами гор видна белая шапка Большого Арарата. Картина величественная.

Из штаба бригады получено распоряжение представить к наградам отличившихся в первом бою. Право награждения господ офицеров имел главнокомандующий Кавказской армией, а урядников и казаков — Георгиевскими крестами — командир корпуса. Представили скромно, по одному казаку на взвод участвовавших в бою сотен. Переписка затянулась, и награждения вышли только по весне 1915 года. Это огорчало казаков и их начальников, ущемляло достоинство подвига. Все офицеры 1-го Кавказского полка, участвовавшие в первом бою — есаул Калугин, подъесаулы Алферов и Доморацкий, сотник Дьячевский и хорунжий Елисеев, — были награждены орденом Св.Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

Закаспийская казачья бригада простояла в Баязете только три дня и была переброшена на юг с заданием охранять Тапаризский перевал, куда отошла турецкая пехота, и вести ежедневную усиленную разведку. Штаб бригады остался в Баязете. В Дизу прибыл новый командир 1-го Таманского полка полковник Перепеловский, бывший офицер Конвоя его величества.

В своей книге генерал Масловский так пишет об этом периоде:

«В ночь на 20 октября 1914 г., в согласии с приказом Главнокомандующего, войска Эриванского отряда двинулись в пределы Турции по пути через Чингильский перевал. Следовавшая в авангарде 2-я Кубанская пластунская бригада генерала Гулыги опрокинула пограничные части турок и начала спускаться в Баязетскую долину. Достигнув ее и выдвинув небольшой отряд к Баязету, который под угрозой движения наших войск был турками очищен, части Эриванского отряда повернули на запад и двинулись к Кара-Килисе. К концу октября отряд постепенно занял все примыкающие к нашей границе долины: Баязетскую, Диадинскую и Алашкертскую, выдвинув к югу передовые части... Эриванский отряд, выиграв пространство, тем самым лучше обеспечил своими малыми силами нашу границу на 200-верстном участке, а заняв Алашкертскую долину, вошел в связь с войсками, действующими на главном (эрзерумском) направлении, и обеспечил их левый фланг».

И все это было очищено исключительно казачьими силами, так как 66-я пехотная дивизия шла в трех переходах от авангардной конницы.

Перед Тапаризским перевалом

Закаспийская казачья бригада расположилась в селе Диза. Казаки в ханах-трущобах и часть лошадей в таких же сараях. Все остальное — под открытым небом. Снег начал падать еще с 24 октября и шел каждый день. Открылась настоящая зима — холодная, бездорожная. Сразу же ощутился хлебный и фуражный недостаток. Интендантство за Чингильским перевалом. Сотни, высылая взводы казаков во все курдские села, везли оттуда все, что только было съестного и фуражного. Громадные двойные тюки сена и соломы, связанные казачьими вьючками и перекинутые через переднюю луку седла, были малым украшением строя. Время было тревожное, и казаки-фуражиры выезжали «на добычу» при полном своем походном вьюке и с винтовками за плечами, так как, вернувшись с фуражом, они могли не застать в селе не только что своей сотни, но и полка: те могли выступить в любую минуту куда-то по тревоге. Зерно стало лакомством для лошадей. Его делили казаки жменями.

Ежедневные офицерские разъезды на Тапаризский перевал, боковые разъезды в сторону Персии, к склонам Большого Арарата, в свой же тыл, где курды порою «шалили» над проходящими обозами русских войск. Экспедиции отдельными сотнями, дивизионами и даже полками в долины для охраны длиннейшего фронта вдоль русской государственной границы, единственной дороги, по которой тянулись продовольственные транспорты на верблюдах, на мулах для Эриванского отряда. Снег, холода сковали природу. К этому времени Эриванский отряд и Закаспийская казачья бригада вошли в 4-й Кавказский армейский корпус, став его главными силами.

Тетрадь вторая

Пояснения. Кубанское и Терское войска в мирное время

В мирное время Кубанское казачье войско выставляло следующие строевые части: две сотни Конвоя его величества, одиннадцать конных полков шестисотенного состава, Кубанский казачий дивизион силою в две сотни, шесть отдельных пластунских батальонов, сведенных в Кубанскую пластунскую бригаду, пять конных (полевых) батарей шестиорудийного состава.

Конные полки и батареи Кубанского войска с конными полками и батареями Терского казачьего войска составляли следующие дивизии: 1-ю Кавказскую казачью со штабом дивизии в крепости Каре. В нее входили полки: 1-й Уманский — стоянка в Карее; 1-й Кубанский — в Каракурте; 1-й Хоперский — в Кутаиси; 1-й Горско-Моздокский Терского войска — в Ольты.

1-й Кавказский казачий конноартиллерийский дивизион включал 2-ю Кубанскую и 1-ю Терскую батареи. 2-ю Кавказскую казачью со штабом дивизии в Тифлисе. В нее входили полки: 1-й Запорожский — стоянка в Кагызмане; 1-й Полтавский — в селе Кинакир, возле Эривани; 1-й Лабинский — в Еленендорфе, возле Елисаветполя; 1-й Черноморский — в Джелал-Оглы, Тифлисской губернии.

2-й Кавказский казачий конноартиллерийский дивизион включал 1-ю и 5-ю Кубанские батареи.

3-ю Кавказскую казачью со штабом дивизии во Владикавказе. В нее входили полки: 1-й Екатеринодарский — со штабом в Екатеринодаре; 1-й Кизляро-Гребенской Терского войска; Осетинский конный дивизион силою в 2 сотни, формировавшийся исключительно из осетин-добровольцев, со стоянкой в Ставрополе; Дагестанский конный полк, формировавшийся из дагестанцев-добровольцев, — стоянка в Темир-хан-шуре.

3-й Кавказский казачий конноартиллерийский дивизион включал 3-ю Кубанскую и 2-ю Терскую батареи. Закаспийскую отдельную казачью бригаду со штабом в городе Ашхабад. В нее входили полки: 1-й Таманский со штабом в селе Каши возле Ашхабада; 1-й Кавказский со штабом в городе Мерв; Туркменский конный дивизион силой в две сотни, формировавшийся исключительно из туркмен-добровольцев, имел стоянку в Каши.

Артиллерию представляла 4-я Кубанская казачья батарея, изолированно стоявшая на станции Калхка между Ашхабадом и Мервом. 2-ю Казачью сводную дивизию, стоянка в городе Каменец-Подольский. В нее входили полки: 1-й Линейный Кубанского войска, 1-й Волгский Терского войска, 16-й и 17-й Донские казачьи полки. Кубанский казачий дивизион силой в две сотни стоял в Варшаве и составлял конвой командующего войсками Варшавского военного округа. Конвойная сотня наместника на Кавказе формировалась из терских и кубанских казаков и стояла в Тифлисе. Кубанская пластунская бригада  — из шести отдельных батальонов — имела стоянки: 1-й — г. Артвин Батумской области; 2-й -г. Душет Тифлисской губернии; 3-й — г. Телав Тифлисской губернии; 4-й — г. Елисаветполь; 5-й — г. Тифлис; 6-й — урочище Лаго-дехи. Штаб бригады — в Тифлисе. Кавказская кавалерийская дивизия включала: 1-й Сунженско-Владикавказский Терского войска полк, стоянка — урочище Ханкенды Елисаветпольской губернии; три драгунских полка — 16-й Тверской, 17-й Нижегородский и 18-й Северский.

Каждый полк и пластунский батальон имели «кадры офицеров второй очереди», находившихся в пределах казачьего войска, живущих «на льготе», служащих при полковых округах станиц и подчинявшихся атаманам отделов и Кубанскому Наказному атаману как главе всего войска.

По мобилизации полки и батальоны утраивались, составляя полки и батальоны «второй очереди» и «третьей очереди». При этом «льготные» полки носили имя первоочередного, то есть того, который находился на действительной службе, например: 1-й Екатеринодарский кошевого атамана Чепеги полк.

Льготные полки назывались — 2-й Екатеринодарский и 3-й Екатеринодарский, но шеф полка на них не распространялся, им не присваивался.

Пластунские батальоны имели порядковую нумерацию: первая очередь — 1, 2, 3, 4, 5 и 6-й батальоны, вторая очередь — с 7-го по 12-й батальоны, третья очередь — с 13-го по 18-й батальоны.

Собственный Конвой его величества в Петербурге, Кубанский казачий дивизион в Варшаве и все 5 Кубанских конных батарей не имели кадров и по мобилизации не разворачивались в тройном количестве, как это полагалось для конных полков и пластунских батальонов, по мобилизации все урядники и казаки этих частей вливались в свои территориальные полки на общем войсковом положении.

Что означает перед строевой частью термин «отдельный»?

«Отдельный батальон», «отдельная бригада» и пр. означало, что они не входили в следующие иерархические воинские образования, то есть батальоны не входили в полки, а бригады не входили в дивизии. Например, шесть кубанских отдельных батальонов не входили в полк, а составляли бригаду. Наша Закаспийская отдельная казачья бригада, как и Сибирская казачья, не входили в состав дивизий, а подчинялись непосредственно командирам корпусов.

Командир отдельного пластунского батальона мог быть в чине полковника, тогда как в пехоте он был в чине подполковника. И он пользовался правами и преимуществами командира полка. Так, он имел право переименовывать рядовых пластунов в приказные, в урядники и фельдфебели, тогда как в пехоте это право дано только командиру полка.

Начальник отдельной бригады мог быть в чине генерал-лейтенанта, тогда как командир бригады в дивизии был генерал-майором. И он пользовался правами и преимуществами начальника дивизии. Так, он имел право переименовывать в звание подхорунжего, тогда как это право дано только начальнику дивизии. И он официально именовался «начальником бригады», но не «командиром бригады».

Наша армия называлась Кавказская отдельная армия, потому что она действовала «отдельно» от всех русских армий на Западном фронте, и глава армии именовался главнокомандующим, но не командующим армией. И он имел право награждать господ офицеров боевыми орденами, что было прерогативой только главнокомандующих фронтами на Западном фронте, но не командующих армиями.

Почти у всех казачьих войск были свои отдельные сотни, отдельные дивизионы, отдельные полки, как это было и во всей Русской армии мирного времени.

Кубанское войско в дни мобилизации 1914 года

19 июля 1914 года Россия вступила в войну против Германии и Австро-Венгрии. По мобилизационному плану все одиннадцать казачьих войск немедленно же приступили к формированию льготных полков из казаков второй и третьей очередей. Это означало, что все казаки, отбывшие положенный свой срок действительной службы в строю и жившие в станицах «на льготе», возрастом от 26 до 30 лет, должны явиться в свои окружные полковые станицы на собственных строевых лошадях, с холодным оружием и с полным обмундированием и снаряжением, положенным по арматурному списку «на случай войны». Из них формировались второочередные полки, в которые автоматически вливались и те казаки от 22 до 30 лет, которые по разным причинам (по семейным, сироты или не попавшие в первоочередные полки «за излишком») не отбывали положенный срок действительной службы, но которые в этот восьмилетний срок жили у себя дома в станице. Они также обязаны были иметь и в исправности содержать собственных строевых лошадей, седла, холодное оружие и положенное обмундирование.

Льготные казаки третьей очереди, то есть в возрасте от 30 и до 35 лет, являлись только с собственными седлами, холодным оружием и положенным обмундированием, но строевых лошадей получали от государства. На Кубани не было войсковых конных ремонтных запасов, как и не было табунного коневодства. Поэтому по объявлении войны была обнародована государственная реквизиция лошадей у всего населения. Приемная комиссия оценивала стоимость лошади и ее годность в строй, и она передавалась казаку в полное пользование на время войны.

Таким образом Кубанское войско по мобилизации 1914 года на собственный счет добавочно выставило 22 конных полка шестисотенного состава, то есть около 22 тысяч конных казаков.

Из льготных пластунов второй и третьей очередей, на тех же основаниях, что и для конницы, сразу же было сформировано две бригады по шесть батальонов в каждой и названы 2-я и 3-я Кубанские пластунские бригады. Мобилизованные пластуны являлись также с полным своим обмундированием и при кинжалах. Пластунам шашек не полагалось.

Все полки казачьих войск получали от государства винтовки, пулеметы, питание, фураж и подковы для лошадей.

В мирное и военное время рядовой казак получал жалованье 50 копеек в месяц, младший урядник — 1 рубль, старший урядник — 3 рубля 50 копеек. Это была общая ставка во всей Русской армии. Но казаки, не считаясь с рангами, получали еще так называемые «ремонтные деньги» — 1 рубль 78 копеек в месяц для содержания в исправности всего своего снаряжения и обмундирования.

После русско-японской кампании все казаки, выступавшие на действительную службу, получали от государства денежную помощь: кавалеристы по 100 рублей, а пластуны по 50 — на покупку коня. В наше время строевой конь стоил около 300 рублей.

Все 11 полков второй очереди Кубанского войска немедленно же выступили на Западный фронт и с приданием им немногих полков третьей очереди составили следующие дивизии: 1-ю Кубанскую казачью льготную дивизию: 2-й Запорожский, 2-й Уманский, 2-й Таманский, 2-й Полтавский полки. 2-ю Кубанскую казачью льготную дивизию: 2-й Хоперский, 2-й Кавказский, 2-й Кубанский, 2-й Лабинский полки. 4-ю Кубанскую казачью льготную дивизию: 2-й Екатерино-дарский, 2-й Черноморский, 3-й Запорожский, 3-й Полтавский полки. Кубанскую отдельную казачью льготную бригаду: 2-й Линейный, 3-й Хоперский полки.

Все четыре второочередные полка Терского войска — 2-й Кизляро-Гребенской, 2-й Сунженско-Владикавказский, 2-й Горско-Моздокский и 2-й Волгский — образовали 1-ю Терскую казачью льготную дивизию и также выступили на Западный фронт.

Итак, по объявлении войны 1914 года Кубанское казачье войско сразу же выставило на фронт 33 конных полка, 5 конных батарей, около 50 особых конных сотен и 18 пластунских батальонов. Всего — 60 тысяч казаков и 45 тысяч строевых лошадей. И вся эта масса воинов выступила с полным своим обмундированием, снаряжением и лошадьми, купленными за свой собственный счет. Казачьи семьи были многолюдны. Три, четыре, пять сыновей были не редки. По войсковому положению, почти все они проходили свой срок положенной службы.

И вот теперь, когда сразу же мобилизовано восемь присяг льготных казаков без освобождения от службы по семейным и другим обстоятельствам, как это бывает в мирное время, многие сотни казачьих семейств выставили на фронт двух, трех, четырех, пятерых своих сыновей.

Дома, в станицах, осталось такое же количество, то есть около 60 тысяч, молодых жен-казачек в возрасте от 19 до 33 лет (у казаков жена всегда моложе мужа на два года) со многими детьми. Им плакать непристойно, да и некогда, так как надо трудиться в разнообразном казачьем хозяйстве: в степи, на своей ниве, на казачьей земле...

Многие из них, горемычных, уже и не увидели своих мужей-казаков.

Велика была жертва всего Казачества на алтарь Отечества!

1-я Кавказская казачья дивизия генерала Баратова

Перед войной, находясь в Персии, мы не знали, какие причины вызвали объявление Россией войны Турции. Оказалось, что рано утром 16 октября крейсера турецкого флота неожиданно подошли к Одессе, Севастополю, Феодосии и Новороссийску и открыли по ним огонь, нанесли повреждения и скрылись в море.

На телеграфное донесение государю наместника Кавказа о случившемся император Николай II телеграфно указал открыть военные действия против Турции. И главнокомандующий Кавказской отдельной армией, наместник на Кавказе граф Воронцов-Дашков отдал следующий приказ:

«Турки вероломно напали на наши прибрежные города и суда Черноморского флота. Высочайше поведено считать, что Россия в войне с Турцией. Войскам вверенной мне Армии перейти границу и атаковать турок».

Приказ был отдан 19 октября, и в ночь на 20 октября русские войска перешли турецкую границу.

1-й Кавказский корпус, действуя на главном, эрзерумском направлении со стороны Сарыкамыша, перешел границу у сел Караурган, Меджингерт, Баш-кей и успешно продвигался вперед по Пассинской долине.

1-я Кавказская казачья дивизия генерала Баратова, сосредоточевная в районе Каракурта (мирная стоянка 1-го Кубанского полка), вторглась в Турцию по правому берегу реки Араке. Три полка дивизии — Запорожский, Уманский и Кубанский были брошены для захвата Кепри-Кейского моста через Араке. 1-й Горско-Моздокский полк с приданными ему двумя батальонами 79-го Куринского полка и одной горной батареей, под общим командованием полковника Кулебякина, был двинут к Кара-Дербентскому проходу для связи с Эриванским отрядом генерала Абациева. Общее командование всеми частями корпуса, действовавшими в Пассинской долине, возлагалось на генерала Баратова.

25 октября все кеприкейские позиции были взяты. Но дальнейшее продвижение частей 1-го Кавказского корпуса вперед остановлено турками. Огибая наши фланги, турки сами перешли в наступление, и Кепри-Кей был оставлен 29 октября. На правом фланге корпуса турецкие части достигли нашей государственной границы у с. Караурган. Туда из резерва армии, из района Тифлиса, спешно по железной дороге был двинут 2-й Туркестанский армейский корпус. На поддержку левого фланга корпуса успела подойти 1-я Кубанская пластунская бригада генерала Пржевальского, что изменило положение и сделало фронт устойчивым.

1-я Кубанская пластунская бригада генерала Пржевальского

Перед войной 1-я Кубанская пластунская бригада была сосредоточена в городе Кагызман. В мирное время там стоял 1-й Запорожский полк. С объявлением войны она была двинута в Турцию для занятия Кара-Килисы, что в Алашкертской долине. Бригада уже была в одном переходе от Кара-Килисы, когда тяжелое положение 1-го Кавказского корпуса в Пассинской долине заставило командира этого корпуса спешно вызвать пластунов на поддержку левого фланга частей генерала Баратова.

Приведем похвальные строки о пластунах генерала Масловского:

«Вернувшись в Кагызман, бригада двинулась форсированным маршем... Бывшие в голове три батальона уже 2 ноября ... перешли в наступление против 33-й турецкой дивизии... Энергичным движением пластуны к вечеру отбросили турок... На следующий день вся бригада (всего пять батальонов, так как 1-й, полковника Расторгуева, был на приморском направлении)... решительно атаковала турок и отбросила их, обеспечив левый фланг корпуса. В ночь на 4 ноября ... по соглашению с генералом Баратовым, как только наступила темнота, оставив к югу от Аракса один батальон, с остальными четырьмя ... быстро перешел вброд через широкий и быстрый Араке и атаковал с фланга и тыла турок... При этом, ввиду трудности переправы через широкую реку с быстрым течением, ночью, в холодные ноябрьские дни, когда уже выпал снег, генерал Пржевальский первым с разведчиками переправился вброд, приказав всем переправляться вслед, не раздеваясь и держась группами за руки. Переправа была совершена быстро и неожиданно для турок. Внезапным ударом пластуны опрокинули турок и внесли в ряды их смятение. Затем, выполнив блестяще задачу, пластуны перед рассветом таким же порядком вернулись на правый берег Аракса. А с утра 5 ноября уже вступили в бой с турками, пытавшимися снова продвинуться вперед».

На эрзерумском направлении наши войска продвинулись в глубь Турции на один-два перехода и прочно заняли свои позиции.

Казаки на других направлениях Кавказского фронта

На ольтинском направлении действовал отряд генерала Истомина, подчинявшийся командиру 1-го корпуса, который с началом военных действий успешно продвинулся вперед и занял город Ид. При нем находился 3-й Горско-Моздокский полк Терского войска войскового старшины Лепилкина.

Одним из командиров сотен этого полка был старый осетин-казак подъесаул Галаев, отец будущего героя Кубани начала Гражданской войны войскового старшины Галаева, который в это время был сотником 2-го Черноморского полка Кубанского войска и находился с полком на Западном фронте.

В Персии, в районе Тавриза и Урмии, по политическим причинам еще в мирное время, с 1910 года, Россия держала значительный отряд. Теперь он состоял из 9 батальонов пехоты, 24 сотен казаков и 24 орудий.

Новую, перед войной образованную 4-ю Кавказскую казачью дивизию и составляли эти 24 казачьи сотни.

Задача отряда — наблюдать и обеспечивать направление из Моссула (Турция) на Тавриз и Урмию в Персии и из г.Ван на Урмию. Части отряда с небольшими боями, постепенно продвигаясь на запад, к декабрю 1914 года заняли Котур на границе с Турцией, Сарай и Баш-Калу в самой Турции. Так русские войска проникли во фланг и тыл турецким войскам Венского вилайета (округа).

На всем фронте — от урочища Ольты Карской области и до Персии — русские войска с боями победно проникли в пределы Турции в первые же дни войны и закрепились.

Еще дальше на восток, в городе Ардабиль, находился совершенно незначительный отряд, возглавляемый популярным среди полудиких кочевых племен шаксевен осетином генералом Фидаровым. Назначение Фидарова — удерживать шаксевен в повиновении и в точном исполнении принесенной ими в 1912 году присяги никогда впредь не поднимать оружия против России и не вторгаться в ее пределы. Турецкие эмиссары же напрягали все усилия ... дабы десятитысячная конная масса их перешла русскую границу и вторглась бы в Елисаветпольскую губернию, внося переполох у нас в тылу.

1-й Лабинский генерала Засса полк

(Из записок генерала Фостикова, тогда сотника и полкового адъютанта)

Перед самой войной 1914 года полк находился в составе Кавказской кавалерийской дивизии, но при объявлении войны части полка были разбросаны: три сотни в Баку, одна в Евлахе, а штаб полка с двумя сотнями и командами находился в штаб-квартире в немецкой колонии Еленендорф Елисаветпольской губернии. Эта разбросанность полка послужила причиной, что вместо нас с кавалерийской дивизией ушел 1-й Хоперский полк, чему, искренне говоря, мы были рады, так как хуже всего быть в кавалерийской дивизии «четвертым полком» с союзом «и».

Перед самым объявлением войны представители наших казачьих частей, от каждой по одной сотне казаков, со знаменами и штандартами находились в городе Романове (Красная Поляна) около Адлера Черноморской губернии по случаю празднования 50-летнего юбилея покорения Западного Кавказа. Там нас застала мобилизация.

В сентябре 1-й Лабинский полк был переброшен в Эривань, а в первых числах октября — в г. Игдырь. Здесь полк вошел в состав 2-й Кавказской казачьей дивизии, включенной в Эриванский отряд.

Состав господ офицеров полка, выступивших на фронт:

Командир полка — полковник Рафалович (умер генералом в Бельгии).

Его помощник — войсковой старшина Абашкин{1} (генералом погиб в России).

Командиры сотен:

Есаул Суржиков А.И. (старый кавказец, казак станицы Николаевской. Расстрелян красными в чине полковника и командира полка в 1918 году).

Есаул Астафьев Иван (расстрелян красными вместе с Суржиковым).

Подъесаул Бенков Василий (умер генералом в Югославии).

Подъесаул Подпорин Иван.

Подъесаул Кофанов.

Сотник Таранов (убит в Гражданской войне).

Младшие офицеры:

Сотник Астафьев (убит в Турции, под г. Муш).

Сотник Подпорин Григорий ( убит под Моссулом).

Сотник Бабиев Николай (в чине генерал-лейтенанта убит в Таврии в 1920 году).

Сотник Головань.

Сотник Налетов Владимир (в чине полковника умер в Чехии).

Сотник Кияшко (убит в Гражданской войне).

Сотник Малыш Михаил (убит в Гражданской войне).

Сотник Шкуропадский Евгений (убит в Гражданской войне).

Хорунжий Кофанов (убит около Баязета).

Хорунжий Кравченко Юрий (в чине полковника и командира 1-го Лабинского полка при поспешном отступлении 2-го Кубанского конного корпуса утонул в Северском Донце в конце ноября 1919 года).

Полковой адъютант сотник Фостиков М.А.

Полковой казначей подъесаул Любомирский.

Хорунжий Федоров В.А. (полковник, выдан в Лиенце).

Командир пулеметной команды подъесаул Борисенко (умер в 1916 году).

Младший офицер сотник Артифексов Леонид (генералом умер в Югославии).

Есаул Суржиков заболел и его 3-ю сотню принял во временное командование сотник Бабиев.

Лабинцы в боях против курдов и турок

Полк, идя в авангарде дивизии, сбил с Мысунского перевала пограничные турецкие части, которые после рубки бежали. Потери полка: ранены один казак и три лошади. Спускаясь с перевала, получили донесение от авангардной сотни, что она ведет бой с двумя батальонами турок. Полк развернулся и атаковал противника, охватив его фланги. Лихо понеслись сотни в атаку. Короткая рубка-схватка — и противника не стало: изрублено около 200 человек, остальные сдались в плен. У нас убито 6 казаков, ранено 5 человек и 12 лошадей.

Первый бой полком — атака. Сколько было радостей и разговоров!

На ночлег встали в селе Мысун. В стороны Диадина и Баязета выслали разведывательные полусотни и разъезд для связи с пластунами генерала Гулыги. Подошли и другие части дивизии. Не хватало крыш для всех. Расположились по дворам и около села у стогов сена. В полночь прошел дождь, а на рассвете приморозило так, что наши бурки стали колом. Промерзли сильно, но подлечились коньяком и ромом — все болячки как рукой сняло. Полк имел большой запас рома и коньяку — подарок для похода немцев, жителей колонии Еленендорф.

23 октября полк был направлен перерезать дорогу Баязет — Диа-дин, а 3-й Волгский полк Терского войска полковника Тускаева с батареей двинулся прямо на Диадин. В авангарде лабинцев две сотни, от которых вперед высланы офицерские разъезды. Головной разъезд хорунжего Кофанова, пройдя дорогу и продвинувшись к высотам на юге, неожиданно попал под сильный ружейный огонь курдов, и Кофанов был убит первым, в голову, и с ним два казака разъезда, а три казака ранены при попытке вывезти убитых. Атакой дивизиона курды были сбиты с высот, и тела убитых выручены.

Подошел полк, оплакали хорунжего Кофанова, общего любимца, и павших казаков. Это были наши первые серьезные потери. Полковой священник отслужил панихиду. Помолившись и простившись с убитыми друзьями, полк двинулся на Диадин. Здесь к нам подошла наша Закаспийская казачья бригада. Задерживаться не пришлось, так как 3-й Волгский полк и артиллерия вели бой под Диадином. На другой день, 24 октября, лабинцами было занято село в одном переходе от Диадина — Ташлы-чай-суфла. До темноты наши части вели бой с турецкой пехотой и курдами. Шел мокрый снег, потом приморозило.

День 27 октября был снежный, туманный и холодный. Лабин-цы, авангардный полк, выступили на Кара-Килису (Черная Церковь). Двигались по правому берегу Евфрата, который почти всюду покрыт льдом. Полная тишина. Падает крупный снег. Туман. Полк подходит к селу, а вдали слышится звон церковного колокола. Вечером, после длительной перестрелки с курдами, полк занял Кара-Килису.

Зима полностью вступила в свои права: перевалы завалены снегом, дороги засыпаны, в горах снежные вьюги.

3-й Волгский и 3-й Черноморский полки выдвинуты на город Алашкерт. Штаб Эриванского отряда, 3-й Кизляро-Гребенской полк и артиллерия остановились в Кара-Килисе, а 1-й Лабинс-кий полк занял селение Челканы, что по дороге на Дугах перед Клыч-Гядукским перевалом. Алашкертская долина занята нами полностью...

В ноябре турки начали проявлять активность. Их части, составленные почти сплошь из арабов, заняли Клыч-Гядук...

С рассветом полк подошел к подъему на Клыч-Гядук. Спешившись, лабинцы повели наступление на высоты хребта. Снег выше колен и по пояс. Печет солнце. Цепи все время под огнем противника. Наступление идет медленно. Скоро все промокли до пояса. Уже в темноте взобрались на горные террасы.

Начало морозить. Подул северный ветер, в полночь началась снежная буря. Многие окоченели. Их оттирали спиртом, поили коньяком и ромом. Этим многих спасли. Чтобы согреть себя, казаки боролись, устраивали кучу малу... Поползли вверх по выступам. Сверху послышались выстрелы. Лабинцы бросились вперед и вмиг были на. главном хребте. Несколько десятков закоченелых от холода арабских солдат и два офицера сдались в плен. На позиции мы насчитали до 300 замерзших солдат-арабов. Уже утром начали спускаться в Дутахскую долину. Круговой дорогой подошли коноводы, лазаретные двуколки.

Войсковой старшина Абашкин контужен в левую ногу осколком артиллерийского снаряда. Около 40 обмороженных казаков спешно отправлены в Кара-Килису. Некоторым потом ампутировали конечности.

После приличной перестрелки полк занял Дугах конным налетом. Турки спешно отошли вниз по Евфрату.

Дугах — город гусей. Там мы нашли десятки тысяч их. Больше половины поели, а их жиром лечили обмороженные части тела. Многим это спасло конечности, как и мне лично, так как мои ноги до колен были черны, и только гусиный жир спас их.

Переход 2-й Кубанской пластунской бригады генерала Гулыги

10 ноября 1914 года 2-я Кубанская пластунская бригада генерала Гулыги была брошена из Алашкертской долины через Клыч-Гядукский перевал на поддержку частей 2-й Кавказской казачьей дивизии под Дугах, что на реке Евфрат. Через два-три дня она была оттянута назад и двинута спешно в Пассинскую долину на усиление 1-го Кавказского корпуса...

Ущелье вьется вверх, суживается. Две-три версты карабкаемся по льду. Передние стали.

— В чем дело?

— Дороги нет... ступеньки надо вырубать.

Туман такой, что собственного носа не видно. Временами, как привидение, выступают из тумана высокие льдистые утесы. Слышно: где-то глубоко, под угесами, шумиг погок. Пластуны, как кошки, карабкаются на утесы. Взобрались: льды, снег, клубы тумана... Тишина. Такая чуткая тишина, что чудится, будто слышишь шуршание тумана, цепляющегося за снег и льды. Будто кто-то мгновенно сбил папаху с головы Мадур-дага и ослепительно заблестела его лысина... Стоим на вершине хребта, а кругом, насколько хватает глаз, высятся снежные громады, клубятся облака.

— Встать!.. Вперед! — доносит эхо из тумана, который опять так же быстро и незаметно скрыл от нас горы, как быстро и незаметно перед тем обнаружил снежные вершины на десятки и сотни верст.

Легко пластуну спускаться вниз: завернись в бурку — и падай с утеса на утес, катись катком по откосам, пока не докатишься до теплой сакли...

Переночевав в селении Даяр, которое похоже на дно глубочайшего колодца, в снегу выкопанного, опять втягиваемся в ущелье. Из ущелья выбрались на долину, замыкающуюся высокими, совершенно отвесными горами. Идем прямо к тем горам-стенам. В белой стене чернеет трещина. Это и есть знаменитый Кара-Дербентский проход, связывающий Алашкертскую долину с Пассин-ской.

Вот мы уже у самой трещины и — вдруг: та-та-та... та-та-та... — над головой засвистали пули. Передние пластуны мгновенно рассыпались в цепи, согнувшись, побежали к стене. Задние, укрывшись за камнями, открыли огонь по хребту.

— Кто это?.. Да ведь нам же сказали, что проход свободен! Кубинский полк его занимает!

— Но кто же тогда стреляет?

— Да они же и стреляют!

— О, мать вашу так!..

Хорунжий М., который имел поистине бычье горло, взобрался на холм и кричал тем, кто стрелял с хребта:

— Вашу мать!.. Карту-уз-ни-ки!.. Не стре-е-ля-ай-тее! Ка-за-ки-и ии-ду-ут!..

Но «картузники» перестали стрелять только тогда, когда увидели -наши подошедшие лазаретные двуколки. Вниз сошли два поручика. Смотрят все еще недоверчиво:

— Черт вас разберет — кто вы?.. Мы думали, что это курды! И они так же замотаны башлыками, как и вы...

Когда подтянулись все батальоны, вошли в трещину. Она в некоторых местах суживалась так, что идти приходилось по самой речке Ид ель. Особенно тяжело пришлось нашим вьючным верблюдам, буквально раздиравшимся на скользких камнях.

Вблизи селения Дели-Баба вышли из этой горной утробы на свет Божий. Перед нами — широкая Пассинская долина. Здесь где-то занимает позицию генерал Пржевальский со своей 1-й Кубанской пластунской бригадой, на соединение с которой мы и пришли из Эриванского отряда генерала Абациева.

Сменили быстрых и юрких, как черти, действительной службы пластунов. Выкопали в снегу окопы «с колена». Засели. Ждем турок. Ждать их пришлось недолго...

Так красочно это описывает участник перехода тогда 10-го Кубанского пластунского батальона хорунжий Куркин.

Государь император Николай II посетил Кавказ. В первых числах декабря 1914 года он проехал на Кавказский фронт и был не только в Сарыкамыше, но с небольшой свитой на русско-турец — кой границе, в с. Меджингерт, где находились ближайшие резервы войск главных позиций эрзерумского направления. Было приказано командировать туда отличившихся солдат и казаков всех рангов для награждения Георгиевскими крестами самим императором. Пластуны уже изрядно износились в своей одежде по горам и долам. Куркин писал:

«К царю, в Меджингерт, на смотр «кавалеров» новых снаряжаем. Ломают головы сотенные командиры с взводными урядниками — кого послать?

— Хоменка бы представить...

— Так вин же зовсим босый, — отвечает взводный урядник.

— Ну, Пахомова...

— А вин в курдынськой одэжи ...

— Тоди Хыля ...

— А в його штаяив чорт-ма ... — вторит другой взводный».

Здесь, может быть, немного преувеличено Куркиным, но в действительности многое было так. Да и какое запасное обмундирование мог иметь каждый из пластунов в своем «сыдири» (мешке) за плечами? Харчи, шило, мыло и другую мелочь.

Кубанские казаки в Сарыкамышской операции

Вице-генералиссимус турецкой армии Энвер-паша задумал не только вернуть потерянные Турцией в 1878 году территории, когда она лишилась Карса, Ардагана и Батума, но — по овладении Закавказьем — поднять всех мусульман Каспийско-Волжского района, Туркестана и Западной Сибири и собрать их под скипетром султана-калифа.

6 декабря 1914 года он взял в свои руки непосредственное руководство 3-й турецкой армией, действовавшей против наших войск Кавказского фронта.

План Энвер-паши состоял в том, чтобы обойти и окружить главные силы Кавказской армии, сосредоточенные в Пассинской долине, уничтожить их и открыть путь на Тифлис. С этой целью 11-й турецкий корпус (до 45 батальонов)... должен был атаковать русских с фронта, дабы приковать их и не позволить отойти к Сарыкамышу. 9-й и 10-й турецкие корпуса (60 батальонов) должны были обойти правый фланг русских войск и выйти на линию Сарыкамыш -Каре. (Масловский)

12 декабря турецкий авангард, сбив ополченцев, занял Бардусский перевал, в пяти верстах от Сарыкамыша. Положение стало критическим. Возвращавшийся из отпуска, из Тифлиса, начальник штаба 2-й Кубанской пластунской бригады полковник Букретов образовал из разных тыловых частей отряд и принял на себя задачу оборонять город...

Полковник Букретов — это будущий генерал и Войсковой атаман Кубанского войска с конца 1919 и до мая 1920 года.

В ночь на 12 декабря Энвер-паша отдал приказ об общей атаке русских. Он указывал, что обход уже совершился, в Сарыкамыше турок ожидают теплые квартиры, огромные запасы продовольствия и — слава. Приказ он заканчивал словами: «Если русские отступят, то они погибли; если же они примут бой — нам придется сражаться спиной к Карсу».

Генерал от инфантерии Мышлаевский, помощник главнокомандующего Кавказской армией по военной части... решил отступать.

Начальник штаба армии генерал Юденич... вступил во временное командование 2-м Туркестанским корпусом. Мышлаевский же принял общее командование... Юденичу удается доказать и уговорить Мышлаевского, что отход войск грозит катастрофой... Приказ об отступлении отменяется... (Масловский).

В Сарыкамышской операции русские части проявили исключительную боевую устойчивость. В защите самого Сарыкамыша главную роль сыграли 1-я и 2-я Кубанские пластунские бригады, 1-я Кавказская казачья дивизия и немногие части 1-го Кавказского и 2-го Туркестанского корпусов.

Есаул Куркин пишет:

«Наступательное отступление или отступательное наступление?

— Та-тата... Та-тата... Та-тата...

— Кто вызывает?

— У телефона генерал Мышлаевский.

— Слушаюсь. Начальник связи пластунских бригад хорунжий Старнинский.

— Генералу Пржевальскому: немедленно сняться с позиций и усиленным маршем идти на Сарыкамыш. 20 часов похода — 4 часа отдыха.

— Ваше высокопревосходительство, генералы Пржевальский и Гулыга успешно развивают наступление, и в настоящий момент не знаем, где они находятся, так как все время с боем продвигаются вперед.

— Разыскать и передать мое приказание!

— Слушаюсь!

Начальник связи послал нескольких ординарцев разыскать пластунских генералов. Бог весть где и как нашли одного и другого. Передали приказание — и началось знаменитое отступательное наступление на турок, обложивших Сарыкамыш. Удиравшие до сих пор турки, увидев «новую обстановку», энергично нажали. Пластуны, отбиваясь 4 часа, еще 20 часов бегом спешили на выручку Сарыкамыша.

А снег по пояс. Мороз до 30 градусов. И на каждом шагу «чертовы мосты»... От сапог — ни воспоминаний. Черкески в лохмотьях. Ноги с обмороженными пальцами. А идут пластуны, будто пружинным шагом на парадном смотру. И увидели отборную армию Энвер-паши. И уничтожили армию.

Турки, и те, что с Кеприкея гнались за отступавшими пластунами, и те, что на Сарыкамыш наступали, в спину пластунов никогда не видали.

Потому и мог в Батуме, на банкете, генерал Гулыга сказать врачам: «Раненого пластуна не переворачивать без толку, отыскивая входную и выходную рану, — входных ран в спину у пластунов не может быть!» По книге Масловского, в Сарыкамыше происходило следующее:

... 13 декабря к Сарыкамышу подошел 1-й Запорожский полк Кубанского войска полковника Кравченко с правого берега Аракса, который тотчас же двинулся к самому уязвимому для нас месту — к железнодорожному вокзалу.

Генерал Пржевальский с 1-й пластунской бригадой в составе пяти батальонов с Кавказским отдельным горным артдивизионом, совершив форсированный марш... к вечеру 15-го вступил в командование Сарыкамышским отрядом...

Надо отметить, что начальником штаба Сарыкамышского отряда был назначен Генерального штаба капитан Караулов, терский казак и родной брат будущего Войскового атамана Терского войска после революции М.А.Караулова, трагично погибшего от рук разнузданной солдатской массы большевиков на своей же войсковой территории 8 января 1918 года.

Начались бои за Сарыкамыш. Командир 1-го Запорожского полка полковник Кравченко был убит. Турки ворвались в город, заняли казармы 156-го Елисаветпольского пехотного полка и вокзал. Фронт был прорван, положение стало критическим. В резерве Пржевальского осталось лишь две сотни 6-го Кубанского пластунского батальона. До позднего вечера шел тяжелый штыковой бой. Наши немногочисленные части изнемогали. Уже в полной темноте Пржевальский решает бросить туда свой последний резерв. Он вызывает полковника Термена, временно вместо него командовавшего бригадой, и говорит ему:

— У меня остался последний резерв — две сотни... Возьми их, иди туда и действуй по обстоятельствам. Теперь пришла твоя очередь спасать Сарыкамыш. Больше ни на какие подкрепления рассчитывать нельзя.

Перекрестив полковника Термена, он его отпустил... Пластуны без выстрела, в полном молчании атакуют турок и опрокидывают их штыками. Внезапная и молчаливая атака производит на противника настолько сильное впечатление, что он уже не пытается возобновить здесь атаки...

К вечеру 20 декабря подошли 1-я Кавказская казачья дивизия генерала Барато-ва в составе 14 сотен (1-й Уманский, 1-й Кубанский полки и две сотни 3-го Кавказского полка) и 2-я Кубанская пластунская бригада генерала Гулыги.

Произошел моральный перелом в настроении войск. Турки отбиты.

Части Сарыкамышского отряда генерала Пржевальского и конница генерала Ба-ратова преследовали отступающие в полном беспорядке части 10-го турецкого корпуса, непрерывно нанося удары и захватывая большое количество пленных, орудий и других трофеев. Одна 2-я пластунская бригада захватила более 4000 пленных. Внезапным ночным ударом был захвачен штаб 30-й пехотной дивизии с ее начальником.

В исторической Сарыкамышской операции, где русские войска проявили исключительную доблесть, я остановился только на казачьих частях, что является главной целью моих описаний. Насколько же была кровопролитна вся операция, говорят ее потери: более 20 тысяч убитых, раненых и больных и более 6 тысяч обмороженных.

Турецкие корпуса, действовавшие в обходной колонне, понесли жесточайшие потери. В марте 1915 года карский окружной начальник докладывал генералу Юденичу, что сейчас он зарывает 23-ю тысячу турецких трупов. Всего только под Сарыкамы-шем было похоронено 28 тысяч турок.

Нашей, Закаспийской казачьей бригаде здесь не удалось участвовать в боях. Во второй декаде декабря ее спешно перебрасывают через Чингильский перевал, от г. Игдыря мы идем переменным аллюром... грузимся в вагоны и движемся на Александрополь... бригада простояла там два дня и ... вновь в обратный путь, на Баязет...

Участие кубанских строевых частей в Сарыкамышской операции требует подробных описаний, что могли бы сделать только участники. Этого требует войсковая история и наше потомство. Но... кто и когда это сделает?

Конная атака Сибирской казачьей бригады под Ардаганом

В Приморском районе, второстепенном по цели и отделенном от остального фронта Кавказской армии малодоступными горами Понтийского Тавра, к началу войны было сосредоточено шесть батальонов, одна сотня казаков и восемь орудий. 1-й Кубанский отдельный батальон полковника Расторгуева был основной силой этого отряда. Сотня казаков была 3-го Лабинского полка Кубанского войска. Потом отряд усилился 19-м Туркестанским стрелковым полком. Поэтому турки имели здесь успех и к концу ноября 1914 года подошли к самому Батуму. В связи с этим с Черноморского побережья была снята 3-я Кубанская пластунская бригада генерала Геника и направлена: 15, 17 и 18-й батальоны в Батум, а 13, 14 и 16-й батальоны со штабом бригады в Ардаган.

1 декабря пехотная турецкая дивизия 1-го Константинопольского корпуса вытеснила пластунов из Ардагана. И тогда из Тифлиса была направлена единственная остававшаяся в резерве Сибирская казачья бригада генерала Калитина.

Генерал Масловский пишет о конной атаке этой знаменитой бригады: «Используя отступившие части 3-й пластунской бригады, произведя обход, казаки Сибирской бригады нанесли быстрый удар... и конной атакой овладели Ардаганом. Турки в беспорядке бежали... оставив казакам много пленных и два орудия».

Полковник М.Е. Сменов, тогда хорунжий 3-го Екатеринодарского полка, участник этого боя, рассказывал:

«Сибирская казачья бригада, словно вынырнув из-под земли, сомкнутым строем, с пиками наперевес, широким наметом, почти карьером так неожиданно и резко атаковала турок, что они не успели защититься. Это было что-то особенное и даже страшное, когда мы смотрели со стороны и восхищались ими, сибирскими казаками. Покололи пиками, потоптали конями турок, а остальных забрали в плен. Никто не ушел из них...»

Эта знаменитая конная атака Сибирской казачьей бригады под Ардаганом, этот их первый бой против турок открыли им, сибирским казакам, блестящий путь боевой Славы, который сопутствовал им везде, где они появлялись.

И эта первая конная атака бригады открыла также блестящий боевой путь их маститому начальнику бригады генерал-майору Петру Петровичу Калитину и командиру 1-го Сибирского атамана Ермака Тимофеевича полка полковнику Раддацу. С ними мы еще встретимся в этих описаниях.

Перемены в высшем командном составе Кавказской армии

Генерал Масловский констатирует: «Вывела группу из критического положения только воля генерала Юденича, решившего не выполнять приказа об отступлении... презревшего могущие быть гибельными последствия и знавшего героизм войск, который в сочетании с непреклонной волей начальника мог творить чудеса».

После Сарыкамышской победы произошли крупные перемены в командном составе Кавказской армии.

Начальник штаба Кавказской отдельной армии генерал-лейтенант Юденич был награжден орденом Св.Георгия 4-й степени и назначен командующим Кавказской армией с производством в полные генералы.

Начальник Сибирской казачьей бригады генерал-майор Калитин был назначен командиром 1-го Кавказского армейского корпуса.

Начальник 1-й Кубанской пластунской бригады генерал-майор Пржевальский стал командиром 2-го Туркестанского корпуса.

Эти назначения высочайше были утверждены, с производством обоих в чин генерал-лейтенанта.

Калитин был награжден орденом Св.Георгия 3-й степени.

Пржевальский награжден орденом Св.Георгия 4-й степени.

Главнокомандующий Кавказской отдельной армией генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков, не будучи в состоянии руководить армией вследствие состояния своего здоровья, ходатайствовал перед государем о вручении командования армией генералу Юденичу... Это решение было совершенно необходимо, так как передавало руководство борьбой за честь и достоинство великой империи и дело обеспечения безопасности важной окраины государства в руки того, кто в критические минуты, переживаемые немногочисленной армией, сумел обнаружить высочайшую волю, твердость и присутствие духа, выведя со славою армию из тяжелого положения и нанеся многочисленному противнику жестокое поражение. Это назначение давало генералу Юденичу большие права и необходимую самостоятельность.

Начальником штаба Кавказской отдельной армии был назначен по ходатайству Юденича генерал-квартирмейстер штаба армии генерал-майор Болховитинов. (Масловский)

Для войсковой истории: в годы Гражданской войны генерал Болховитинов был членом Кубанского краевого правительства по военным делам; после Крымской эвакуации был инспектором классов Кубанского Алексеевского военного училища, в должности которого и застрелился в Болгарии.

Генерал Юденич со своим полевым штабом командующего армией поселился в крепости Каре.

Повышение на командных должностях доблестных генералов Пржевальского в Калитива автоматически передалось в повышение и других старших казачьих военачальников. Генерал Иван Емельянович Гулыга назначен начальником 1-й Кубанской пластунской (первоочередной) бригады. Полковник Букретов, проявивший в Сарыкамышских боях исключительно похвальную инициативу, был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и скоро произведен в чин генерала и назначен начальником 2-й Кубанской пластунской бригады. Командир 1-го Сибирского атамана Ермака Тимофеевича полка полковник Раддац назначен начальником Сибирской казачьей бригады. За атаку Ардагана награжден орденом Св.Георгия 4-й степени и произведен в генерал-майоры.

Терский казак Генерального штаба капитан Караулов за Сарыкамышские бои также был награжден орденом Св.Георгия 4-й степени, скоро произведен в подполковники и назначен начальником штаба Приморского отряда.

Автору этой книги уже в послереволюционные времена и много позже приходили письма от доблестных казачьих офицеров. Некоторые писали, что они остались «единственными в живых» от всего офицерского состава своего полка. Писали об этом с глубокой скорбью. Первым откликнулся доблестный генерал-лейтенант Михаил Архипович Фостиков, прислав обстоятельную и любовно написанную статью о своем молодецком 1-м Лабинском полку, с которым мы, кавказцы, подружились на Турецком фронте.

Свои красочные воспоминания прислал есаул Куркин, пластун бригады генерала Гулыги. Вот что уточнено в письмах:

1. Начальник 2-й Кубанской пластунской бригады генерал-майор И.Е.Гулыга за атаку на турок у села Ходжеляр 10 декабря 1914 года награжден Георгиевским оружием.

2. Есаул Красный выступил на войну в должности командира 5-й сотни 1-го Таманского полка, скоро был назначен помощником командира полка и сотню сдал сотнику Василию Терентьевичу Бабаеву, казаку станицы Усть-Лабинской.

С 1-м Лабинским полком на фронт выступил в должности младшего офицера хорунжий Георгий Лиманский.

Тетрадь третья

На Баязет!..

В природе человека есть соревнование и борьба. Кулачные бои, рыцарские турниры, казачья джигитовка — все свидетельствует об этом. И в прошлом войны были страшны. Но и по-своему красивы. Даже привлекательны.

Ничего не осталось от той грозной казачьей силы, которая осенью 1914 года с севера и востока переваливала через не перевалы, а через заоблачные перелеты в долины Турецкой Армении. Но где бы ни доживали свои тусклые дни «остатки остатков» той силы — они не забывали, да и не могли забыть, первые дни войны, которые совпали с первыми днями их молодости. Ибо первые дни войны, как и первая любовь, неповторимы. Нет второй, третьей и так далее любви. Неповторимы и первые дни войны. Той войны, в которой бились и рубились наши деды и прадеды, в какой пришлось биться и нам в долинах рек Евфрат и Араке, в трущобах Курдистана, в песках Ирака.

В клочья изодраны черкески. Не одна пара сапог истрепалась о ноздреватые камни Шайтан-дата и других «чертовых дат» (дат — гора). Не один казачий конь подбился или разбился в ущельях. Помнится все это. Помнится до мельчайших подробностей каждый хребет, каждая долина, каждое ущелье... Помнятся те, которые и до начала войны не были безличны и которые с войной открылись до глубины глубин своей души.

— Хорунжий! Постройте сотню! — слышу команду командира сотни.

Сотня построилась. Дух войны уже пролетел над армянским городком Игдырь.

Сотня свернулась. Это уже не та сотня казаков, что была минуту тому назад. Она сжалась в одно тело и душу. Как сжимаются пальцы в свинцовый кулак.

— Ребята!.. Война! — объявил сотник.

По рядам пробежала дрожь. Не от страха. То рвались концы, связывающие каждого с миром. Как рвутся концы парохода, спешно отчаливающего от пристани. С этого момента своя сотня для каждого казака и офицера стала все: отец, мать, жена, дети... И все это заключается в одном слове, в одном чувстве — товарищество. Ночь. Моросит осенний дождь. На юго-востоке высится задумчиво-молчаливый, снегами и льдами окованный Большой Арарат. Взметаются и рассыпчато падают по кривым темным улицам Игдыря песни армянских добровольцев. Захлебываются, хрипят очертеневшие собаки...

Пластуны идут в поход. Перешептываются. Трунят. Под ногами чавкает раскисшая грязь. За городом отслужили напутственный молебен. Дождь перестал. Из льдистых морщин Арарата потянуло холодом. Забелела заря.

— Пишлы наши в гору! — кричат передние и машут отстающим. — Швыдчэ!

— Нэ торопысь пэршэ батька в пэкло! — отвечают задние пластуны.

Карабкаемся вверх. Снег покрыт ледяной коркой. Навьюченные боевыми припасами пластуны тяжеловаты. Проваливаются в снег.

— Цэ, мабудь, брэхня... — заключает вслух свои думы приказвый Скиба, застряв в снегу по пояс.

— На догад чого? — нехотя отзывается Голобородько.

— Та що выноград у Ноя був... Як бы вин тут рис ... у снигу?

— Мабудь, тоди його ни було.

— Можэ... — соглашается Скиба.

Выше и выше. Мороз скрутил бурки и сапоги. Слева широкая спина ледника. Арарат нахмурился. Последний раз он показал себя в 1441 году: отлетела в поднебесье снеговая папаха, взвился огненный столб, полетели огромные камни, полилась кипучая лавина, затряслись горы и долины... И от большого армянского селения Ани остались лишь воспоминания... Теперь там монастырь Святого Якова.

С тех пор Арарат только хмурится, одним глазом поглядывая на перевал. Вот и он — перевал! Граница!

С каким-то странным, особенно приятным чувством перешагнули границу...

10-й батальон полковника Витинского посотенно выдвинулся на самый кряж. С перевала в долину ведет неожиданно приличная дорога. Командир бригады генерал Гулыга, Ю-й батальон и Туркестанская горная батарея «зачепили» перевал. Глубоко внизу — круглая долина. За ней, на обрывках гор, белеет Баязет. Перед нами, внизу, большое турецкое село. «Горняшки» по нему открыли огонь. Забросали его гранатами и шрапнелью. Из села выскочила конница и драпанула к югу. Потом скот и жители.

Над нами свистят тяжелые свинцовые пули. Снег шматками падает, падает. Клубятся ленивые облака. Холодом обвевают нас бока Арарата. Вершина же его все так же величаво спокойна, словно умудренная предветхозаветной старостью, притягивает своим мистицизмом. Загадочно поблескивает и искрится вечными льдами. Потом нахмурится и смотрит, как кубанские пластуны занимают склоны. И вспоминает... а есть что вспомнить. Видал Арарат виды. В темную даль тысячелетий углубляется он воспоминаниями. Кто только не переваливал через его перевалы!

Сейчас Арарат смотрит на кубанцев. А они — на него из-за торчащих и снежных каменных глыб. В бурках и нахлобученных до бровей папахах, похожие на огромных горных воронов.

Тяжелые курдские свинцовые пули зудят и свистят, как встревоженные шмели, цокая, разбиваются о камни или бесшумно заканчивают свой путь в сугробах. Быстро, пронзительно режут туман остроконечные пули аскеров — турецких пехотинцев.

Мы еще не выпустили ни одного патрона. Пластуны отряхнулись. Переползли, засели. За туманом ничего не видно за десять шагов. Турки, очевидно, нащупывают нас. Но мы не отвечаем. Появился первый и пока единственный раненый. Появился и неугомонный и вездесущий генерал Гулыга. Нагнулся над раненым пластуном, поцеловал и поздравил с «Георгием». Первая боевая награда.

Пластунов засыпало и замело снегом так, что уже никто не мог бы отличить их от торчащих из снега обледенелых каменных глыб.

Уже за полдень. Пластуны что-то жуют. Винтовки не выпускают из рук. Глазами и ушами буравят туман. Не особенно приятно сидеть под пулями и не отвечать. Это испытание нервов.

Вслушиваемся. С клубами тумана доносится, как бы покряхтывая, шуршание оборвавшихся камней. Разом заворошились бурки. Высунулись винтовки. Щелкнули затворы. Вдруг туман как рукой смахнуло. А шагах в ста, ниже, цепи наступающих турок. Грянули и жадно затрещали выстрелы пластунов. Вправо от дороги — тоже стрельба. Там отбивается с третьей сотней есаул Гарибов. Перебегаю от одного пластуна к другому. Не для проверки прицела. У всех радостные, возбужденные лица. Глаза большие, буравящие. Словно спрашивающие — ну, каково?

Захотелось обнять каждого крепко. Без слов. И так все ясно: первый бой и первая победа.

Оставшиеся в живых турки покатились вниз.

— Счастливого пути! — кричат пластуны.

— Цэ, трохы на дорогу! — стреляют некоторые вслед.

— Довольно, ребята! — кричу им.

Собираем гильзы, подсчитываем, сколько выпущено. — Много... — сокрушенно цокают языки.

Ну, думаю, достанется мне от генерала Гулыги. К вечеру нас сменила 4-я сотня. Мне действительно досталось от Гулыги. Но у генерала гнев быстро проходит и сменяется на милость, как и обратно.

Были тут же «производства» и поздравления «за храбрость».

Убитых пластунов похоронили. Трупы аскеров и курдов оставили в снегу перевала.

Первый бой вздернул нервы: у одних — поражением, а у других — победой. Смерть показала обратную сторону медали. Но только похоронили своих павших друзей, как опять заговорила нервная система: «На Баязет!.. На Баязет!»

Сзади, в угрюмом далеком крае, осталась братская казачья могила. Казакам не впервые оставлять свои кости на чужбине.

«А нашего брата зароют в песках...» — пели мы еще мальчишками в станицах, ясно представляя себе эту жалостную, но и романтическую картинку из казачьих долгих войн.

Лежат казачьи кости в горах Турции. И над ними никто не прочтет молитвы. Над ними был и будет слышен только птичий свист...

Пусть лежат с миром. И одни, и другие. И казаки, и турки, и курды. Над всеми одна судьба. Но... война зовет идти вперед.

Дальше, ниже — спускаться рискованно. Черт его знает, где турки? Можно и напороться. Свернули в какой-то буерак. Закутались в бурки и ждем хорошую погоду. Одни пластуны разыскали небольшую пещеру. Человек десять втиснулись в нее. Остальные где-то по склону, за камнями. Улеглись. Жуют что-то. Даже закурили. Вдруг из тьмы и ливня вынырнул принц Аманулла Мирза, командир 9-го батальона, мокрый до костей.

— И черт знает, иде мой знамя? — выкрикивает он.

— Я знаю, ваше сиятельство! — заявляет командир взвода под хорунжий Степан Суворов, казак станицы Темижбекской.

— Иде?

— У знаменщика, ваше сиятельство! — решительно ответил Суворов, и все засмеялись.

— Останьтесь с нами, ваше сиятельство, — говорю ему. — Утром разберемся.

И принцу, наследнику персидского престола, казачий мокрый замусоленный в сумке хлеб показался очень вкусным.

Вся 2-я Кубанская пластунская бригада спустилась в Баязетскую долину. Тут и штаб бригады. Утро чудесное, свежее. Верстах в трех, внизу, селение. То самое, которое вчера забросала гранатами наша горная батарея. За селом, будто ржавчиной покрытая, круглая долина. За долиной белеет Баязет. Мы все уверены, что идем брать его. Мы все уверены, что возьмем Баязет.

Вперед! 10-й батальон — головной. Заколыхались. Двинулась казачья сила. Настроение самое праздничное. Солнце глядит нам уже в лицо. Наткнулись на следующее село. Посмотрели карту: Агнот, армянское село. Оно пустое. Но откуда-то выползли армяне. Старики крестятся. Скалят зубы, бьют себя кулаком в грудь и каждому пластуну сообщают:

— Кристун!.. Кристун!.. — то есть христиане.

— И мы «кристуны», — отвечают пластуны.

Запылали костры. Задымились походные кухни. Варится и жарится баранина. Кое-где вздымаются и разливаются по долине казачьи песни, без которых казаки не могут жить. Хлопочут вестовые, приготовляя офицерский ночлег в блошиных «ханах» (пещерах-комнатах). У штаба — военный совет. Посреди села — выпуклая площадь. Там толпятся и гомонят сотни пластунов. В центре — конные казаки. Очевидно, разъезд. Но чей? Откуда?

Конные с радостными лицами. Схиляются с седел, «здоровкаются». Некоторые целуются с пластунами.

Быстро приближаясь, всматриваюсь в конных. Подхожу ближе, ближе... Да ведь это кавказцы! Наш первый полк. И быстро-быстро промелькнули в голове картинки: станция Кавказская, около вагонов строевые кони, молодые казаки, жены-казачки, матери, отцы. Возбужденные лица, песни, смех, порою слезы молодых жен и матерей; гулко стучат копытами по деревянным помостам, неохотно идут в вагоны строптивые кабардинские кони, почти неуки. То отправляют эшелон молодых казаков «за Каспию» на долгую «действительную службу», куда-то на далекую российскую азиатскую окраину...

И опять та же железнодорожная станция. Напряженное состояние. Жены-казачки «горят». Скоро... скоро они увидят своих мужей, возвращающихся домой, «на льготу, из-за Каспия». Показался длинный поезд. Вагоны равные с надписью: «40 человек, 8 лошадей». В дверях радостные лица казаков. За их спинами — кони. Из вагонов несутся крик, шум, свист, песни. Вот они, наши «закаспийцы». Мерв, Мургаб, Кушка — все осталось позади.

Таковы картинки в былом. И вот теперь они в Турции — из Закаспийской области, из Мерва, из далекой крепости Кушка, с самого южного пункта Русского государства.

Но кто это в голове этой конной группы? Неужели Федя?..

Протискиваюсь сквозь толпу пластунов. Да, это он. Темно-коричневая папаха, по обыкновению нахлобученная до самых бровей. На груди — бинокль. За плечами — белый башлык. Нервный тонконогий текинский конь под ним просит повода. Полная неожиданность.

— Откуда? — кричу ему.

— Из-под Баязета! — отвечает он, улыбается, и мы целуемся.

И опять вспышка воспоминаний о родной станице, где вместе учились и впитывали в себя с малых лет казачий дух, сноровку, песни, пляски казачьи. А лагеря на Челбасах!

В праздники из станиц приезжали жены призванных в лагеря казаков. На разостланных скатертях у подвод — обильное угощение с напитками.

— Да иди-ите к на-ам!.. Не побре-езгуйте! — смеются казачки-станичницы и тянут нас за полы черкесок.

— Да присаживайтесь побли-иже... мы не брыка-аемся, — певучим голосом и игриво шутят они.

Идет настойчивое угощение, и бабочки, повеселев от вина, затягивают:

Любила бы я казаченька,

Маладова да чернабровава...

А мужья потом, прервав бабью песню, выкрикнули: «Дэл-ла, дэл-ла...» — и понеслась лезгинка.

И все это промелькнуло тогда в моей голове как яркая вспышка магния.

О, черт возьми! Как хорошо быть молодым!

Оказалось, что с востока, из Персии, миновав ночью Баязет, к нам, к 2-й Кубанской пластунской бригаде, авангарду Эриванского отряда, прибыл разъезд.

И надо случиться так, что этот разъезд был от «нашего», 1-го Кавказского полка, в который ежегодно мы отправляли молодых казаков в далекий Закаспий. И теперь встретились здесь, в далекой Турции, на войне и под самым Баязетом. Нашей радости не было конца. Но коротка была встреча: взвод казаков с хорунжим Елисеевым возвращался в свой полк, который занял Баязет. Боевая обстановка изменилась. Вместо наступления на Баязет пластунская бригада генерала Гулыги повернула на запад, на г. Диадин и дальше на Кара-Килису, что в Алашкертской долине.

Баязет остался позади нас.

Есаул Куркин.

Трагедия под Дутахом

Закаспийская казачья бригада стоит в селении Диза, что к югу от Баязета. Наша «искровая станция» приняла это сообщение из Кара-Килисы, из штаба генерала Абациева. 3-й Волгский полк Терского войска полковника Тускаева под натиском скопища курдов отошел в Алашкертскую долину, потеряв до ста казаков убитыми и ранеными, два орудия и один пулемет. Мы были в недоумении от столь серьезных потерь полка и в особенности оттого, что потеряли орудия, да еще курдам.

Через несколько дней 1-й Кавказский полк переброшен в село Мысун, что у Каравансарайского перевала по дороге в Игдырь. В полку на ночлег остановился эвакуированный офицер Волгского полка. Злой и голодный конь в постоянном холоде откусил ему нос. Этот офицер рассказал, что их полк с двумя орудиями Кубанской батареи и двумя пулеметами был послан в глубокую разведку южнее Дутаха. Вперед выслали три офицерских разъезда, силою в один взвод каждый, под командой хорунжих Акулова, Третьякова (фамилия третьего забыта). Курды, пропустив их, уничтожили полностью и потом числом около 5 тысяч коней обрушились на полк.

Подробности боя он не рассказал.

Скоро в полку появились отозванные с фронта «виновники поражения» — командир полка полковник Тускаев, командир батарейного взвода сотник С.И. Певнев, потерявший в бою оба свои орудия, и сотник Леонид Артифексов, потерявший один пулемет из двух, находившихся при нем. Тускаев ночует у нашего командира полка полковника Мигузова. Они оба терские казаки, офицеры в высоких рангах и должностях, почему — для нас скрыты. Но оба сотника, Певнев и Артифексов, ночуют с нами. Мы очень рады гостям с фронта, угощаем их и слушаем рассказ о жуткой катастрофе, случившейся с Волгским полком и с ними самими. Временного начальника 2-й Кавказской казачьей дивизии генерала Певнева для допроса вызвали в Тифлис. Их троих — пока в Игдырь, в штаб корпуса для возможного предания военно-полевому суду, страшного для всякого офицера. Мы смотрим на них с глубоким сожалением, стараемся говорить как можно тише, ласково, ободряюще.

Оба сотника, с которыми мы познакомились только сейчас, совершенно не смущены тем, что их вызывают для допроса. Оба — высокие, стройные, интеллигентные, ставшие офицерами по глубокому своему призванию, они спокойно рассказывают о случившейся трагедии и не боятся даже и полевого суда, считая себя совершенно не виновными.

Генерал Масловский так определяет эту катастрофу: «К концу октября Эривааский отряд постепенно занял все примыкающие к нашей границе долины — Баязетскую, Диадинскую и Алашкертскую... Коннице отряда была поставлена задача вести глубокую разведку... В первых числах ноября 1914 года 2-я Кавказская дивизия под начальством генерала Певнева была выдвинута на юг, за перевал Клыч-Гядук... Слишком далеко выдвинутый в качестве авангарда 3-й Волгский полк полковника Тускаева был окружен большими массами курдов и попал в очень тяжелое положение. Авангардом было потеряно два орудия, но сотни, совсем не руководимые командиром полка, доблестно вышли из этого тяжелого положения благодаря мужеству командиров сотен и особенно начальника пулеметной команды. Генерал Певнев, не поддержав авангард в нужную минуту, начал отходить за перевал Клыч-Гядук».

Участник этого боя, тогда сотник и полковой адъютант 1-го Лабинского полка, генерал Фостиков:

«Было приказано произвести глубокую разведку вниз (на юг) по Евфрату, в направлении на Мелязгерт, силою в один полк при двух орудиях и двух пулеметах. Очередь в разведку была за терцами. 3-й Волгский полк выступил. До десяти часов утра никаких сведений от волгцев не было, а потом в городе начали появляться отдельные казаки этого полка, от которых я лично узнал, что их полк ведет бой с курдами верстах в десяти от Дутаха. Об этом я доложил коман-диру полка полковнику Рафаловичу, который приказал ознакомить с обстановкой командиров сотен и приготовить сотни к выступлению.

Послышалась артиллерийская стрельба. Получено донесение от полковника Тускаева, что он под сильным нажимом курдов отходит к Дутаху. К Волгскому полку выслан разъезд с двумя офицерами. Из Дутаха под прикрытием полусотни казаков спешно были высланы обозы 1-го разряда обоих полков и полевой госпиталь. 1-й Лабинский полк карьером выбросился на западную окраину города и построился в резервную колонну. Перед нашими глазами открылась ужасная картина отхода, почти без строя, 3-го Волгского полка, преследуемого массой, тоже без строя, курдской конницы в 4-5 тысяч. Положение создалось критическое: надо было спасать волгцев и вообще спасать свое положение. Силы противника во много раз превышали наши общие силы.

Полковник Рафалович, подпустив ближе противника, увлеченного преследованием волгцев, сомкнутым строем 1-го Лабинского полка атаковал курдов, сбил их и погнал вниз по правому берегу реки Евфрат. Волгцы продолжали уходить и скрылись в горных изгибах. Против правого фланга лабинцев неожиданно появилась новая конная группа курдов. Полк, перестроившись в линию полусотенных колонн, стал медленно отходить к перевалу Клыч-Гядук. В это время в полк со стороны Евфрата прискакали четыре казака-пулеметчика с сотником Артифексовым, который сидел на крупе коня одного из своих казаков. У него была повреждена нога. Курды стали наседать на отступающий полк. Линией сомкнутых колонн полку приходилось несколько раз переходить в контратаку. Подъесаул Борисенко незаметно не только что для противника, но и для нас занял своими пулеметами позицию на фланге полка и, когда курды поравнялись с ним, открыл убийственный пулеметный огонь. Курды отхлынули назад, оставив кучи убитых лошадей и людей. Полк вновь перешел в контратаку. Севернее пулеметов два наших орудия также открыли огонь. Придя в себя, курды вновь перешли в наступление, стараясь обойти наш правый фланг. Лабинцы отступали медленно, уступами и к вечеру стали у подножия перевала, потеряв убитыми и ранеными около 30 казаков и до 50 лошадей.

В ату ночь по приказанию полк отошел в Алашкертскую долину.

Что же произошло у волгцев?

Полк вел стрелковый бой с курдами в 8-10 верстах на юго-запад от Дутаха. Правый фланг полка был открыт, и его обошли курды. С фронта и на правый фланг они повели конную атаку. Волгцы не выдержали. Командный состав был не в силах остановить своих пожилых казаков «третьей очереди», уже отвыкших от строя. С одним пулеметом четыре казака-пулеметчика успели ускакать, вытащив пулемет вьючками. С другим сотник Артифексов был прижат к Евфрату. Под ним убило лошадь, которая упала в воду и придавила ему ногу, и он, лежа наполовину своего тела в воде, отстреливался из револьвера. На наседавших на Артифексова курдов откуда-то выскочили четыре пулеметчика и изрубили нескольких курдов — освободили своего офицера. Их пулемет раньше уже был взят курдами. Артиллерийские запряжки двух орудий сотника Певнева, вмятые поспешно отступавшими волгцами и смешавшись с ними, не смогли вывезти свои орудия — не успели. Певнев и номера (казаки) орудий встретили атакующих курдов картечным огнем, но были смяты, несколько артиллеристов зарублены, а остальные казаки с сотником Певневым из-за орудий защищались Револьверным огнем. В этот момент один офицер Волгского полка с взводом казаков атаковал курдов у орудий. Певнев и его артиллеристы были спасены. Взвод терцев ускакал, не заметив в пылу боя, что их офицер, под которым убита лошадь, остался у орудия. Он защищался, а потом — застрелился».

Генерал Фостиков описал трагедию под Дутахом, не вдаваясь в разбор дела — кто виноват? Причина ясна: количественное превосходство курдов, их неожиданная атака... Они также защищали свое отечество, как и мы свое. Местные курды отлично знали свою гористо-пересеченную местность, которую мы, завоеватели, не знали. На своих маленьких прытких лошадях без вьюка, подкованных во всю лопасть подошвы копыта сплошным «пятаком» железа, они свободно могли скакать на них полным карьером по всякой каменистой местности. Мы, упоенные успехами первых дней войны, силы и сопротивление курдов не считали серьезными, равными отпору настоящей регулярной армии. Полудикие воинственные курды... всегда вооруженные винтовками и ножами, они, при превосходстве своих сил, были храбры и дерзки. За трагедию под Дутахом никто осужден не был.

Генерального штаба генерал-майор Певнев, наш кубанский казак, в начале 1916 года был назначен начальником штаба нашей, 5-й Кавказской казачьей дивизии.

Полковник Тускаев был назначен командиром 2-го Сунженско-Владикавказского полка, что считалось повышением по службе.

Сотник С.И.Певнев, получив из артиллерийского склада два орудия, вернулся на фронт.

Сотник Артифексов был награжден орденом Св. Великомученика Георгия 4-й степени.

Подъесаул И.В.Борисенко, казак станицы Кордоникской, начальник пулеметной команды дивизии, награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Много боевых наград было пожаловано господам офицерам и казакам 1-го Лабинского полка. Этот полк, с дружной офицерской семьей, с полковой гордостью и при строгом своем командире полковнике Рафаловиче и его помощнике войсковом старшине Абашкине, не мог быть не доблестным. К тому же перед войной он находился в Персии и вел борьбу с курдами, хорошо обстрелян, некоторые офицеры были там ранены и еще в мирное время имели боевые награды.

Не оставлены без внимания и курды... Их бек (князь), руководивший этим скопищем курдов, от германского императора Вильгельма получил Железный крест. Все это стало известно нам тогда же, на фронте.

1-й Лабинский полк и сотник Бабиев

Конец января 1915 года. Наш полк перебрасывается в Алашкертскую долину «на усиление авангарда Эриванского отряда генерала Абациева», как сказано в предписании. Там все время происходят бои. Кара-Килиса является центром Алашкертской долины. Там штаб Абациева. К югу идет редкая перестрелка. Под звуки хора полковых трубачей наш полк вошел в Кара-Ки-лясу. На улице много казаков. Чувствовался приятный запах близости фронта.

Полку дана дневка. Познакомились с офицерами 3-го Кизляро-Гребенского полка. Хорунжие Штольдер и Митя Бирюлькин (однокашник) имеют уже по две боевые награды, а наши представления еще не вышли...

Городок полуразрушен. Мы, господа офицеры, ночуем в хижинах без окон и дверей: все использовано на топку еще до нас. Казаки размещены в каких-то дощатых сараях и, конечно, без всякого отопления. Есть хоть солома на подстилку. На войне так привыкаешь к всевозможным лишениям и к ненормальной жизни, чему в мирное время ужаснулся бы. Ну, допустим, живя в станице, можно ли спать зимой, в лютый мороз, под сараем? Но как часто на фронте спали даже под открытым небом, прямо на снегу...

Через сутки двинулись дальше, на запад. Впереди, на позициях, стоит только 1-й Лабинский полк. Глубокий снег и сильнейший мороз. Над долиной — непроницаемая для глаза молочно-снеговая мгла. Пушит сухой мелкий колючий снежок. Казаки в овчинных полушубках. Башлыками закутаны, замотаны головы, остались лишь щели для глаз.

Во мгле что-то обозначилось вроде пятна — сельца курдского. Ближе, ближе — видим движение людей. Еще ближе — обнаруживаем пеший строй казаков, одетых только в черкески. Слышим команду:

— Смир-рно!.. Господа оф-фицеры!

К нашему командиру полка полковнику Мигузову подходит пожилой офицер, в косматой черной папахе, с седой подстриженной по-черкесски бородкой, и докладывает:

— 1-й Лабинский генерала Засса полк приглашает господ офицеров-кавказцев на стакан горячего чая, а казаков — на суп с бараниной.

То был командир дивизиона (две сотни) лабинцев подъесаул Венков (в Гражданской войне генерал, умерший в Югославии).

Наша, 3-я сотня подъесаула Маневского шла головной, и мы увидели, что лабинцы, пробив снег своими ногами, стояли в двухшереножном развернутом строю. В глаза бросилась фигура, осанка и одежда одного молодого командира сотни в чине сотника с усами, закрученными вверх. Несмотря на лютый холод и глубокий снег, офицер этот одет был в тонкую «дачковую» черкеску верблюжьего цвета. На голове — небольшая черная Каракулевая папаха. Он был в суконных ноговицах, в мягких чувяках. На затянутой в рюмочку талии красовался отличный кинжал с рукоятью слоновой кости. В длинной кобуре желтой кожи на левом бедре висел револьвер. Легкая кавказская шашка отделана кавказским же галуном. Через левое плечо перекинута тонкой работы узкая тесьма. Одет он был так, словно собрался на бал. Я его видел впервые и понял, что это, должно быть, тот сотник Бабиев, о котором я так много слышал, будучи еще юнкером.

Такой приятный и чисто воинский сюрприз со стороны лабинцев, да еще в такую стужу, искренне подкупил нас. Особенно мы радовались за своих казаков, которые в такой холод подкрепятся горячим супом, да еще с бараниной. Лабинские вахмистры разобрали наши сотни, а мы, офицеры, шумной гурьбой пошли в их хану-хату чуть ли не по колено в снегу.

К стакану чая у лабинцев нашелся и коньяк, и тушеная баранина. По казачьей традиции старшие офицеры сгруппировались у очень примитивного стола, а мы, молодежь, — далеко «на левом фланге», в очень неуютной курдской хане-норе. Сотник Бабиев, несмотря на то что был командиром сотни, не сел со старшими офицерами, а был среди нас, многочисленных хорунжих обоих полков. И он не только не сел на скамейку, но и не стоял на одном месте. Он распоряжался столом, суетился, говорил, цукал всех денщиков своего полка за то, что они якобы медленно подают к столу еду. Денщики суетились, так как на всех не хватало ни тарелок, ни вилок, ни ножей, ни чайных стаканов. Бабиев не унимался, сам бегал «на кухню», сам тащил оттуда что-то. Свою вилку он передал кому-то из нас, а сам, не садясь, «штрикал» куски баранины своим подкинжальным ножичком, как едят все горцы. Мы, молодежь-кавказцы, были в восторге от него, а лабинцы не раз повторяли ему:

— Да присядь ты, неугомонный... Дай кавказцам покой!

— А што же скажут наши дорогие гости, если мы плохо их угостим? — парировал он громко, и мы все весело смеялись.

Час времени, проведенный в гостях у изолированных лабинцев, выпивка и легкая закуска сразу сроднили нас и сблизили, а угощение в такую непогодь так приятно дохнуло на нас кавказским гостеприимством, что мы сразу же полюбили их и подружились с молодецкими лабинцами.

В холоде, в снегу, когда курдское сельцо потонуло в зимней стуже, когда всякий человек сам себе не рад, да еще в непосредственной близости к противнику — такой прием «на походе» многое сказал нам о благородном понятии воинской чести среди господ офицеров-лабинцев, их большой сплоченности и глубокой любви к своему полку. И было заметно, что главным двигателем всего этого был сотник Бабиев, который буквально не знал, куда применить свою бурливую казачью энергию.

Кстати, должен подчеркнуть, что всех господ офицеров казаки титуловали «ваше высокоблагородие», как принято в гвардии. По уставу же подобное обращение относилось только к старшим офицерам, начиная с чина есаула и выше. Прапорщиков, хорунжих, сотников и подъесаулов титуловали «ваше благородие».

Сердечно распрощавшись с гостеприимными лабинцами, полк двинулся дальше на запад, на самые передовые позиции. То было село Челканы. В нем стояло четыре сотни лабинцев, да нас пришло шесть сотен, а всего набралось до 1500 казаков и лошадей.

Все курдские села можно измерить броском камня. Казаков кое-как разместили по «ханам-норам». Все лошади — под открытым небом. Непосредственная близость турецкой пехоты на перевале Клыч-Гядук и жестокий холод, снег, морозы заставили держать лошадей все время под седлом. Приказано соблюдать полную тишину и не петь песни. Недостаток фуража и продуктов морили полк. На перевале у турок было два горных орудия. Некоторые из нас мечтали захватить их. За это по статуту полагался Георгиевский крест. В особенности о нем мечтал сотник Бабиев.

Начальником авангардного отряда был командир 1-го Лабинского полка полковник Рафалович. С густой, аккуратно подстриженной бородой, он казался старым человеком. Был строг по службе. Мы его видели лишь при отправке в разведку и по возвращении из нее. Давая лично задачу, он долго водил карандашом по карте, а по нашем возвращении так же долго и томительно расспрашивал о пройденном разъездом пути, обо всем замеченном и потом требовал точно указать на карте, как шел разъезд и до какого именно пункта дошел. Тогда уже некоторые из нас — «с поволокою на глазах», туманно и долго — водили карандашом по карте, а Рафалович и Абашкин молча наблюдали и слушали, вынося свои заключения и по-отечески, довольно строго делали внушение...

Второе появление сотника Бабиева

Неожиданно настал ясный солнечный зимний день. На снеговом просторе широкой Алашкертской долины каждая точка была видна как на ладони. Вдруг послышался какой-то веселый «бум». Мы выскочили из всех своих хижин и увидели конную колонну казаков, идущую к нашему селу.

Впереди нее на отличной гнедой лошади, с белым прибором к седлу, в черкеске шел сотник Бабиев{2}. Весело, бравирующе он пел песню с казаками, сам запевал и сам управлял хором своих сотенных песельников. При этом остро пищала зурна, шумно гудел бубен. И чем ближе сотня подходила к селу — этот «бум» песни, зурны и бубна становился все громче. Бабиев, извиваясь в седле, словно не знал, как еще более, еще громче и сильнее выдать всю свою энергию и молодечество. Сотня приблизилась к селу, остановилась, выстроившись развернутым строем. Бабиев громко подал команду, соколом бросил на строй острый свой взгляд, что-то еще прокричал-скомандовал и коротким взмахом сложенной вдвое плети спешил казаков. В мягких чувяках, перескакивая по протоптанной дорожке, он приблизился к нам — кавказцам. Мы гурьбою окружили его. Он, веселый и счастливый, пожимал нам руки.

— Коля! Что же ты делаешь? — вдруг быстро говорит ему полковой адъютант сотник Фостиков, выскочивший от командира полка полковника Рафаловича в одном бешмете. — Здесь приказано соблюдать полную тишину.

— А што? Турок бояться?! — весело и дружески бросает ему Бабиев.

— Да не бояться, а надо соблюдать порядок, — отвечает ему Фостиков. — Командир полка требует тебя к себе! Ты знаешь, что это значит!

Дав вахмистру распоряжение, Бабиев подтянул и без того туго затянутый свой тонкий кавказский поясок, словно охорашиваясь перед желанной и долгожданной встречей с невестой или чтобы идти на грозный бой с недругом, и быстро пошел с Фостиковым в «нору» командира. Мы остались на месте ждать Бабиева.

Полковник Рафалович довольно долго держал у себя командира 3-й сотни своего полка. Что он ему там говорил, мы не узнали и потом, но... Бабиев вернулся к нам с пунцовым лицом.

— Ну, что? — спрашивает его наш командир сотни Маневский.

— Да-а... старый хрыч...все боится турок — требует соблюдения тишины, — как-то неловко и смущенно ответил он.

Мы, кавказцы, уже узнали характер их командира полка, этого серьезного и честного служаку. Явно, он разцукал Бабиева, и разцукал сильно. Понимая душевное состояние горячего сердцем нашего нового друга, умный и находчивый подъесаул Маневский обнял его за талию и нежно, словно любимой женщине, произнес:

— Коля! Идем к нам... Теперь ты наш гость.

Через четыре с лишним года, в 1919 году, доблестные войсковой старшина Абашкин, подъесаулы Венков и Маневский, сотники Бабиев и Фостиков в Гражданской войне будут произведены в генеральский чин.

Алашкертское казачье войско

Осенью 1913 года старший есаул нашего полка М.И.Суржиков был переведен в 1-й Лабинский полк «для уравнения». Это означало, что этот есаул является кандидатом для производства в чин войскового старшины и назначения помощником командира полка. Подобное распределение старших есаулов делал Войсковой штаб. Суржиков числился в полку отличным офицером. Его 5-я сотня считалась образцовой. В Лабинском полку он принял 3-ю сотню, младшим офицером коей был сотник Бабиев. Теперь есаул Суржиков — помощник командира полка. Он у нас в гостях. Старые кавказцы его глубоко уважают, почему разговор льется рекой. Мы же, молодежь, только слушаем их рассказы о былом и о настоящем.

— Ну, как дела у Бабиева? — к слову спросил подъесаул Маневский.

— Сотник Бабиев? — как бы огрызнулся Суржиков с неудовольствием. — Никчемный офицер... ему сотню нельзя поручить, даже на проездку. Пошлешь с сотней, так он обязательно сделает джигитовку... Смотришь — казак разбился или один-два коня захромали. Никчемный офицер... — закончил Суржиков таким тоном, что продолжать разговор на эту тему было как-то и неловко. Маневский долгим взглядом посмотрел на нас, зная, что мы очень подружились с Бабиевым, восхищались им. Любил и уважал Бабиева и Маневский, зная его еще в чине беспечного хорунжего. Мы скромно опустили глаза, обиженные за Бабиева.

Причина столь странной оценки в том, что старые есаулы были настоящими «отцами-командирами», для которых «тела лошадей, спокойствие в сотне и никаких происшествий» были главными положительными чертами командования сотней. Бабиев же — огнедышащий вулкан, для которого всякий риск являлся забавой, к чему он приучал, привлекал и казаков. Это были старое и новое поколения господ офицеров с разной психологией. Прямо «Отцы и дети» Тургенева.

«Бабиева я знаю отлично. В 1907 году вместе выпущены из военных училищ в 1-й Лабинский полк. Много побродили по Персии, где приходилось терпеть лишения и подвергаться опасности. Участвовали в экспедициях против курдов-шаксевен. Оба были ранены в Персии и награждены боевыми орденами, Св.Анны 4-й степени «за храбрость» и Св.Анны 3-й степени с мечами и бантом, еще в мирное время.

Он был прекрасный друг, всегда готовый на пожертвование. Дерзкий в бою, храбр до крайности. Прекрасный наездник, танцор, песельник, весельчак. В мирной обстановке дерзок, упрям и не переносил чьего-либо первенства. Но эти отрицательные черты с лихвой покрывались положительными», — пишет о погибшем генерал-лейтенанте Николае Гавриловиче Бабиеве генерал-лейтенант Михаил Архипович Фостиков. Им тогда, в 1920 году, было по 33 года от рождения.

Прекрасная наша Кубань родила и воспитала таких сынов, которыми должно гордиться наше Кубанское казачье войско.

Скученность квартирования двух казачьих полков в одном маленьком курдском селе естественно толкала и господ офицеров и казаков к тесному общению и духовному объединению. Однородный сотенный красно-белый значок «третьей сотни» обоих полков, сотни казаков Маневского и сотни Бабиева, был как бы внешним символом сближения между ними и их младшими офицерами. Летами и по выпуску из Николаевского кавалерийского училища в Петербурге Маневский был старше Бабиева на пять лет. К тому же личный авторитет Маневского и его корректное отношение ко всем привлекали к нему и других офицеров — лабинцев и кавказцев. И наша хижина-нора офицеров сотни довольно часто была и клубом. В тусклые длинные зимние вечера мы пили чай — единственное удовольствие — и говорили, говорили...

Но о чем? Конечно о войне, полках, старших начальниках, возможном конечном результате войны. Все мы считали, что занятая нами турецкая территория безусловно останется за Россией. Но что с нею будет? И здесь экспансивный сотник Бабиев заглядывал вглубь...

— Сюда, в занятые нами долины, должно переселить казаков на добровольных началах. Долины эти богаты. Курды народ хороший, воинственный. Мы их «оказачим». И из всех этих элементов образуется... Алашкертское казачье войско... Я первый переселюсь сюда с казаками, и мы образуем это новое войско, — подытоживал он.

Офицеры-лабинцы весело смеялись над этим проектом, а мы, кавказцы, скромно улыбались нашему всегда желанному и дорогому гостю.

Трагический конец войны 1914-1917 годов опроверг мечты пылкого Бабиева.

Даярский проход

2-ю и 3-ю сотни нашего полка перебрасывают в город Алашкерт. Там нас встречает 3-й Волгский полк Терского войска. Продвинувшись дальше на запад, мы должны держать офицерскими разъездами «живую связь» с левым флангом Сарыкамышской группы 1-го Кавказского корпуса, который находился на главном эрзерумском направлении. Связь через Даярский проход, о котором мы уже слышали от офицеров 3-го Кизляро-Гребенского полка.

Это предательское место. Здесь сохранились разрушенные окопы русско-турецкой войны 1877-1878 годов. От них по узкому ущелью, все время спускаясь вниз, тянется глубокий зигзагообразный ров, словно русло высохшей речки. Справа и слева — гряды высоких гор Мирзах-дага и Кесса-дага, засыпанные глубочайшим снегом. Идти можно только с головными и тыловыми дозорами. Для боковых — пути нет. Взвод казаков в 30 человек идет в полной готовности к бою, имея винтовки «у бедра». И так ровно 30 верст в один конец. Опасное и страшное место. И в особенности, когда идешь по нему в первый раз. Мы были счастливы, когда вошли в село Даяр, где встретили 1-й Запорожский полк нашего войска как самый девый фланг 1-го корпуса. Взвод расположился на ночлег в помещении рядом с полковой командой трубачей. Они спокойно репетировали на своих инструментах какие-то приятные «симфонии», словно и нет войны. На душе стало сразу легче. А наутро — в обратный путь с той же тревогой в ожидании смертельной опасности.

На Кавказском фронте самая тяжелая и опасная боевая служба лежала на плечах младших офицеров. Бесконечная разведка. Сила разъезда в шесть коней считалась нормальной. Порою было довольно неприятно от бессилия такого разъезда. И мы безропотно несли эту боевую службу.

Как-то из Екатеринодара, из Войскового штаба, пришло распоряжение: «Командировать в войско всех подъесаулов и старших сотников для занятия должностей командиров сотен вновь формируемой Кубанской сводной дивизии».

Это относилось к тем офицерам, которые не занимали в полку никаких ответственных должностей и являлись кандидатами на должности сотенных командиров. Командированы были: подъесаулы Ф.П.Зеленский, казак станицы Расшеватской; Н.Н.Беляевский, казак станицы Васюринской; С.И. Доморацкий, из Майкопа; сотник И.Н.Гридин, казак станицы Ново-Донецкой.

Мы их больше никогда не увидели...

Вместо сотника Гридина полковым адъютантом назначили хорунжего Н.В. Леурду, выпуска 1914 года из Николаевского кавалерийского училища, казачьей сотни юнкеров.

Наш полк сразу же поредел: в сотнях осталось по одному младшему офицеру. Служба разъездов для них участилась.

Перегруппировка Кавказской армии и казачьих частей

3-я Турецкая армия понесла под Сарыкамышем жестокое поражение и отошла в свое исходное положение. Малочисленная Кавказская армия, хотя и победная, также была обескровлена и нуждалась в пополнении своих рядов и в необходимой перегруппировке...

2-й Туркестанский армейский корпус генерала Пржевальского в середине Февраля 1915 года был направлен на ольтинское направление. Штаб корпуса расположился в урочище Ольты. В его состав вошли следующие казачьи части:

13, 14, 16-й батальоны 3-й Кубанской пластунской бригады со штабом и новым начальником бригады генералом Гейманом;

Сибирская казачья бригада генерала Раддаца (1-й и 2-й Сибирские казачьи полки и 2-я Оренбургская казачья батарея);

3-й Горско-Моздокский полк Терского войска;

14-я и 18-я особые кубанские конные сотни.

В Приморском районе турки заняли весь Чорохский край до самого Батума, который находился в их руках до февраля 1915 года. На усиление Приморского отряда были переброшены следующие казачьи части:

15, 17, 18-й батальоны 3-й Кубанской пластунской бригады, которые были размещены в самом Батуме;

сотня 3-го Лабинского полка;

1-й батальон 1-й Кубанской пластунской бригады (ранее находился там же).

На эрзерумском главном направлении был сосредоточен весь 1-й Кавказский армейский корпус генерала Калитина. В него входили казачьи части:

1-я Кавказская казачья дивизия генерала Баратова в составе шести полков: 1-й Запорожский, 1-й Уманский, 1-й Кубанский, 1-й Горско-Моздокский Терского войска, 2-я Кубанская казачья батарея, 1-я Терская казачья батарея.

Это был постоянный состав дивизии мирного времени, временно пополнявшийся полками: 3-м Кавказским Кубанского войска и 3-м Сунженско-Владикав-казским Терского войска, а также 10-й и 30-й особыми кубанскими конными сотнями и 83-й особой донской конной сотней.

Все части, действовавшие в Алашкертской, Диадинской и Баязетской долинах, были сведены в 4-й Кавказский армейский корпус. Вначале он назывался 4-м Сводным корпусом. Командиром корпуса был генерал Орановский. В него вошла 2-я Кавказская казачья дивизия генерала Абациева с полками: 1-м Лабин-ским, 1-м Черноморским, 3-м Черноморским, 3-м Запорожским.

Из Терского войска вошли 3-й Кизляро-Гребенской, 3-й Волгский полки, 1-я и 5-я Кубанские казачьи батареи.

Закаспийскую отдельную казачью бригаду составляли: 1-й Таманский, 1-й Кавказский полки, 4-я Кубанская казачья батарея, 11,13 и 25-я особые кубанские конные сотни.

После Сарыкамышских боев 1-я и 2-я Кубанские пластунские бригады вместе с 3-й Кавказской стрелковой дивизией и 20-й пехотной дивизией образовали 5-й Кавказский корпус, и к лету весь этот корпус был переброшен на Западный фронт.

К этому времени на Кавказский фронт прибыли вновь сформированные:

4-я Кубанская пластунская бригада генерала Мудрого, которую составили 19, 20, 21, 22-й батальоны Кубанского войска и 1-й и 2-й батальоны Терского войска.

Донская пластунская бригада четырехбатальонного состава. Начальник бригады — генерал Волошин-Петриченко, начальник штаба — Генерального штаба подполковник Бояринов (один из трех братьев Бояриновых, донских казаков).

Кавказская кавалерийская дивизия, прибывшая с Западного фронта, в которую входил 1-й Хоперский полк Кубанского войска.

Эти три группы войск образовали армейский резерв, расквартировавшись в Александрополе, Карее и Сарыкамыше.

Пять сотен 3-го Лабинского полка Кубанского войска были приданы штабу армии и также входили в армейский резерв.

Кроме этих частей к весне 1915 года из Сибири прибыли на Кавказский фронт:

2-я Забайкальская казачья бригада генерала Трухина, в составе полков: 2-й Читинский, 2-й Нерчинский и 4-я Забайкальская казачья шестиорудийная батарея;

3-я Забайкальская казачья бригада генерала Стояновского (кубанский казак) в составе полков: 3-й Верхнеудинский, 2-й Аргунский и 2-я Забайкальская казачья шестиорудийная батарея.

Эти обе бригады были сформированы из мобилизованных «льготных казаков» Забайкальского казачьего войска.

Бригада генерала Трухина вошла в состав 4-го Кавказского армейского корпуса, а бригада генерала Стояновского переброшена в Персию.

Добавочные силы Кубанского войска

Нет источников, объясняющих, почему в Кубанском войске в самом начале 1915 года стала формироваться новая конная дивизия четырехполкового состава, не предусмотренная по штату войска на время войны.

Формирование происходило в отдельских станицах — Уманской, Кавказской, Славянской и в Армавире. В последнем находилось управление Лабинского отдела. В эти пункты были вызваны немногие офицеры с фронта на командные должности.

Вначале дивизия была названа Кубанской сводной казачьей дивизией, а полки — 1, 2, 3 и 4-й Сводно-Кубанские.

Генерал Масловский в своей книге все время придерживается этих названий.

На самом деле скоро эта дивизия получила свое «номерное» место среди дивизий войска и названа — 3-я Кубанская казачья дивизия, а полки переименованы в давно упраздненные названия бывших старых полков, а именно: Ейский, Екатеринослав-ский, Адагумо-Азовский и Ставропольский.

В Ейский полк вошли казаки Ейского отдела. В Екатеринославский — казаки Кавказского отдела, так как Кавказский полк образовался из желающих «остаться казаками» 3277 душ мужского пола упраздненного в 1796 году Екатеринославского казачьего войска и добровольно переселенного на Кубань в 1802 году.

Адагумо-Азовский полк формировался из казаков Таманского, Екатеринодарского и Майкопского отделов, среди станиц коих были вкраплены казаки Азовского войска, переселенные на Кубань в 1856 году. Назван в честь Адагумского отряда, сформированного на Кубани из казаков в 1861 году для окончательного покорения Западного Кавказа. Этот отряд действовал со стороны Черномории в землях шапсугов, живших тогда на левом берегу Кубани, то есть в южной теперешней Закубанской части Таманского отдела.

Ставропольский полк из казаков Баталпашинского и Лабинского отделов в память Ставропольской казачьей бригады Кавказского линейного казачьего войска. После покорения Восточного Кавказа была произведена реорганизация казачьих войсковых сил Северного Кавказа, из которых образовались Кубанское и Терское казачьи войска.

Это было в 1860 году при императоре Александре II. А в 1869 году 12 станиц Кубанского войска Ставропольской казачьей бригады были присоединены к Ставропольской губернии, названы селами, а казаки обращены в крестьян.

Эта дивизия прибыла на Кавказский фронт в 1915 году. Два полка — Адагумо-Азовский и Ставропольский — были направлены в Персию, в Азербайджанский отряд, а два других — Ейский и Екатеринославский — были разбросаны по русско-персидской границе в Елисаветпольской губернии.

Казачья конница и пограничная стража для поддержания порядка в тылу и охраны границ:

1-8, 12, 15, 22, 23, 27, 29-я особые кубанские конные сотни, разбросанные в Закавказье;

31-я и 32-я особые кубанские конные сотни в крепости Каре;

1-я Донская бригада — 56-й и 57-й Донские казачьи полки (третьей очереди) -постами была разбросана от Тифлиса до Черноморского побережья;

61, 72, 73 и 78-я особые донские конные сотни на Северном Кавказе; 72-я потом была переведена в Александрополь.

Неизвестно, где находились 9, 16, 17, 19, 21, 24 и 28-я особые кубанские конные сотни.

Казачьи папахи мелькали в самых отдаленных и захолустных уголках Закавказья и всего Кавказского фронта.

В Персии, в составе Азербайджанского отряда, оставалась все та же 4-я Кавказская казачья дивизия, с полками: 1-м Полтавским, 3-м Кубанским, 3-м Таманским Кубанского войска, 1-м Сун-женско-Владикавказским Терского войска — и 26-я особая кубанская конная сотня.

Казачьи силы на Кавказском фронте к весне 1915 года

Подведем итоги казачьим силам, сосредоточенным на всем Кавказском фронте к весне 1915 года:

Кубанского войска — 22 конных полка, 32 особые конные сотни, 4 конные батареи шестиорудийного состава и 11 батальонов пластунов, не считая 11 батальонов пластунов 1-й и 2-й Кубанских бригад, предназначенных для отправки на Западный фронт. 1-й пластунский батальон полковника Расторгуева из 1-й бригады оставался в Приморском отряде.

Донского войска — 3 конных полка, 4 батальона пластунов и 5 особых конных сотен.

К концу лета 1915 года под Мелязгертом наша бригада встретила 55-й Донской казачий полк, 3-й Екатеринодарский и 3-й Линейный полки нашего войска, о коих еще будет сказано.

Терского войска — 6 конных полков, 1 конная батарея и 2 батальона пластунов.

Забайкальского войска — 4 конных полка и 2 конные батареи.

Сибирского войска — 2 конных полка и 1 батарея Оренбургского войска при нем.

Всего же казачьих сил на Кавказском фронте к весне 1915 года было сосредоточено 37 конных полков, 37 особых конных сотен, 8 конных батарей и 17 пластунских батальонов.

Черкесками и цветными лампасами — красными, желтыми и голубыми — они украшали Кавказский фронт.

Здесь еще раз надо указать, что все четыре бригады кубанских пластунов, Донская пластунская бригада, 4-я Кавказская казачья и 3-я Кубанская казачья дивизии не имели своей артиллерии. И в описании действий всех пластунских бригад будет отмечено, что они как отдельные части распоряжением штаба армии посылались туда, где требовались доблесть и жертва.

В Персии. В отряде генерала Чернозубова

До Сарыкамышской операции наши части в Персии занимали весь Урмийский район, Тавриз и Соуч-Булах, что к югу от Урмийского озера. Это был обширный район, из которого вели прямые пути в Месопотамию. Но во время Сарыкамышской операции генерал Мышлаевский приказал 4-му Кавказскому корпусу и Азербайджанскому отряду отойти к государственной границе. Командир 4-го корпуса приказание не исполнил, оставил войска на занимаемых ими позициях, что послужило на пользу всей Сарыкамышской группе русских войск, прочно обеспечив им их левый фланг. Генерал Чернозубов согласно этому приказу отвел свои войска к Джульфе.

Войска отходили спокойно, хотя и поспешно, большие запасы складов трудно было вывезти, и много запасов брошено или уничтожено, — отмечал Масловский. — Малокультурное население, особенно полудикие племена курдов, и в спешном отходе частей отряда, и в слишком осторожных и медлительных действиях в последующее время усмотрело ослабление былой мощи России, проявление неуверенности перед турками. Все это в политическом отношении оказалось для нас неблагоприятным.

Вот при каком общем положении произошла перегруппировка войск Кавказской армии к весне 1915 года. К тому же в оставленный русскими войсками район Персии с двумя своими пехотными дивизиями вошел Халил-бей. К нему примкнули несколько тысяч персидских курдов. Положение там усложнилось.

После разгрома 3-й Турецкой армии под Сарыкамышем и выдвижения 1-го Кавказского и 2-го Туркестанского корпусов... положение 4-го Кавказского корпуса являлось сильным уступом назад и совершенно невыгодным для нас. Командующий армией решил выдвинуть 4-й корпус вперед на линию Шариан-даг, г. Мелязгерт, Ванское озеро. Этим линия фронта сокращалась более чем на 100 верст и прочно упиралась левым флангом в Ванское озеро.

К тому же в Ване 1 апреля вспыхнуло армянское восстание. Армяне разбили небольшой гарнизон турок и полностью захватили власть в городе.

По получении сведений о событиях в Ване около середины апреля командующий армией усиливает 4-й Кавказский армейский корпус 2-й Забайкальской казачьей бригадой генерала Трухина... По прибытии этой бригады в Баязетскую долину она вместе с пограничным батальоном была направлена к Вану. Туда же командир 4-го корпуса направил и Закаспийскую казачью бригаду генерала Николаева, — писал Масловский.

Это не совсем точно. Главную роль в занятии города Вана и всего Ванского вилайета (округа) сыграл Араратский отряд генерала Николаева, состоявший из Закаспийской казачьей бригады, трех армянских дружин и других частей, влитых в этот отряд. Об этом довольно сильном отряде, специально сформированном для Ванской операции, генерал Масловский совершенно не упоминает, словно его и не существовало.

Имена и судьбы

Командир 1-го Лабинского полка полковник Александр Фер-динандович Рафалович закончил войну в чине генерал-майора и начальника 3-й Кубанской казачьей дивизии в Персии. Умер в Брюсселе, в Бельгии.

Подъесаулы 1-го Кавказского полка Н.Н.Беляевский и С.И.Доморацкий откомандированы из Алашкертской долины для формирования новых полков 3-й Кубанской казачьей дивизии в 1915 году. В марте 1918 года оба в чине войскового старшины, возвращаясь с дивизией из Персии, были арестованы в Армавире солдатским военно-революционным трибуналом красной 39-й пехотной дивизии, к тому времени захватившей власть на всех узловых станциях Кубани. Расстреляны в июне того же года на станции Ладожская 154-м Дербентским красным полком без суда вместе с начальником 1-й Кавказской казачьей дивизии генералом Раддацем и 68 другими кубанскими офицерами.

Офицеры 3-го Волгского полка, погибшие под Дутахом:

хорунжий Акулов Николай — окончил трехгодичный курс Оренбургского казачьего военного училища в 1911 году вместе с атаманом Семеновым;

хорунжий Третьяков Иван Иванович, казак станицы Ордонской; в звании подхорунжего сверхсрочной службы из вольноопределяющихся второго разряда поступил в то же училище в 1911 году и окончил его взводным портупей-юнкером в июле 1914 года.

Офицеры 3-го Кизляро-Гребенского полка:

хорунжий Штольдер, выпуска казачьей сотни Николаевского кавалерийского училища. В чине подъесаула погиб от рук курдов в Персии, когда вместе с отцом и матерью был захвачен там после революции. Отец его был офицером Персидской казачьей дивизии;

хорунжий Бирюлькин Дмитрий — окончил Оренбургское казачье военное училище штандартным портупей-юнкером в июле 1914 года, имел среднее образование. В 1918 году терские отряды отступили в Дагестан. Он был подъесаулом, жил в одной палатке с офицером-другом гимназических лет, армянином. Последний, разряжая свой револьвер, смертельно ранил Бирюлькина. От горя через три дня застрелился сам.

Сотник Артифексов Леонид, терский казак. Окончил Тифлисскую гимназию, Московское Алексеевское пехотное училище. В 1909 году вышел хорунжим в 1-й Сибирский казачий атамана Ермака Тимофеевича полк, в Туркестан. В 1910 году этот полк принял полковник П.Н.Краснов, будущий Донской атаман. В своей книге о том периоде Краснов дает отличную аттестацию Артифексову. Перед войной Артифексов переводится в 1-й Запорожский полк Кубанского войска и на войну выступает младшим офицером пулеметной команды 2-й Кавказской казачьей дивизии. В бою под Дутахом, несмотря на то что потерял один свой пулемет, за исключительный подвиг награжден орденом Св.Георгия. Переводится в броневые части и в октябре 1917 года с генералом Красновым наступает на Петроград. 13 октября 1918 года с полковником Бабиевым прибывает в Корниловский конный полк. Через три дня тяжело ранен. Скоро принимает 1-й Линейный полк Кубанского войска, вновь тяжело ранен и в строй больше не возвращается. В Крыму — генерал для поручений при главнокомандующем генерале Врангеле. За границу эвакуируется в чине генерал-майора и умирает в Югославии. Сослуживцами признан доблестным офицером.

Дальше





ъМДЕЙЯ.лЕРПХЙЮ