ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Мемуары ]-- Стученко А. Т. Завидная наша судьба
Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Конармейская наука

Летом 1922 года в Крыму была необычная обстановка. Уже прошло полтора года после разгрома Врангеля, но в горах все еще скрывались группы белогвардейцев, не успевших удрать или специально оставшихся для борьбы с Советской властью. Их активно поддерживали богатые крымские татары. Частям Красной Армии в Крыму приходилось быть постоянно настороже, то и дело проводить операции по ликвидации белогвардейских банд.

Даже в самом Симферополе ночью, а кое-где и днем появляться в одиночку было небезопасно.

Сильно досаждали нам и «бывшие», которые с презрением и насмешками рассматривали нашу форму. А одеты мы были, надо сказать, действительно необычно, и повод к издевкам, возможно, был. Блестящий уланский кивер и палаш плохо сочетались с гимнастеркой, обмотками, английскими ботинками со шпорами. Этих издевок и не выдержал однажды наш курсант Ляпницкий: парень попытался схватить за горло бывшую буржуйку, которая в открытую издевалась над ним. Дорого обошлась Ляпницкому такая невыдержанность во время состоявшегося вскоре приема в комсомол.

Собрались комсомольцы в клубе, как всегда, «при полной боевой» — при шашке и винтовке с боевыми патронами. Открыв собрание, секретарь ячейки РКСМ зачитал список рекомендованных в комсомол, после чего предложил высказаться по кандидатурам. Послышались выкрики: «Даешь! Ставь на голосование!» Кое-как уняв шум, секретарь взмолился:

— Товарищи, так же нельзя, надо высказать свое отношение к каждому и дать характеристику, общую и боевую, а потом можно и проголосовать списком.

Я стоял в списке не по алфавиту, а третьим и благополучно прошел, но, когда дошла очередь до курсанта [28] Ляпницкого, комиссар Бабич предложил отвести его кандидатуру и рассказал собравшимся о злополучной истории с буржуйкой. А порядок у нас был строгий: курсанты обязаны были образцово вести себя всюду.

...Распорядок жизни на курсах был такой, чтобы мы могли в любую минуту сесть на коня и вступить в бой. Правда, не все было продумано. Например, вопреки здравому смыслу и правилам Устава внутренней службы, седла хранились в цейхгаузе, который находился в трехстах метрах от конюшни, в казарме. Поэтому по сигналу боевой тревоги нам приходилось, надев шашку, патронташ, забросив винтовку за спину и выхватив из пирамиды пику, бежать в цейхгауз, брать тяжелые седла и тащить их на себе до конюшни. Истощенные постоянным недоеданием, мы после такой пробежки еле дышали. Забросить седло на спину лошади уже не хватало сил. Делали это вдвоем. Но на боевые задания все мы ходили охотно. Во-первых, каждый мечтал бить контру, а во-вторых, те, кто находились на боевых заданиях, лучше кормились, за счет местных жителей, да и лошадям перепадало кое-что сверх нормы.

Учились с увлечением. Овладевали конным делом, рубили лозу, кололи пикой чучела, джигитовали и зубрили Полевой устав 1916 года в советском издании — своего, нового мы тогда еще не имели. Кавалерийская наука давалась нелегко. Часто происходили несчастные случаи. На полном скаку после укола пикой лежащего на земле чучела курсант делает вертикальный и полугоризонтальный полукруги пикой, чтобы снова взять ее в положение «к бою», но одно неточное движение — и конец пики попадает между ногами лошади. Пика — пополам, лошадь падает через голову, а всадник со всего маху натыкается на обломок пики, воткнувшейся в землю.

Бывало и так, что, прыгая через гроб (так называлось препятствие в виде толстой кирпичной стенки), лошадь задевала его передними ногами, переворачивалась в воздухе и всей тяжестью обрушивалась на всадника. При этом у всадника чаще всего случался перелом ключиц. Но такая травма считалась легкой.

В конце осени пронесся слух, что к нам едет инспектор кавалерии Рабоче-Крестьянской Красной Армии Сметанников. Начали готовиться к смотру. Учения [29] в конном строю шли с утра до вечера. Мы чистили коней, снаряжение, оружие. Некоторые командиры, служившие раньше офицерами в коннице царской армии, уже тогда знали генерала Сметанникова как очень строгого и требовательного начальника.

— Ну, держись, — предупреждали они, — спуску от него не жди. Старый воробей, насквозь все видит...

Мы порядком вымотались.

И наконец...

— Едет, едет! — разнеслось по эскадронам.

Все замерло. В открытые настежь ворота въехал экипаж, в котором рядом с Е. С. Шейдеманом сидел седовласый человек с короткими посеребренными усами на холеном интеллигентном лице. На госте длинная кавалерийская голубоватая шинель с воротником и обшлагами темно-серого цвета. Это Сметанников. Он оказался совсем не таким, как нам его расписывали. Несмотря на свой генеральский важный вид, разговаривал с нами дружески и просто.

После беседы с курсантами Сметанников вдруг сказал Шейдеману:

— Прикажите, голубчик, узнать фамилию часового у ворот.

Через несколько минут дежурный по курсам комвзвода Д. Вольфенгаген смущенно доложил:

— Часовым у ворот был курсант Апохин. Но он исчез!.. Обыскали двор, конюшни, казармы... Как в воду канул...

— Я так и знал, — улыбнулся Сметанников. — Ведь он у меня был коноводом и в начале прошлого года удрал в банду Махно, прихватив мой экипаж и двух верховых лошадей.

Все почувствовали себя крайне неловко. Комиссар промолвил:

— Да, лучше нам надо изучать людей.

Приезд Сметанникова доставил много хлопот, но и принес пользу. Улучшилась дисциплина. Опытный конник заметил отдельные изъяны в нашем обучении и указал, как исправить их.

Щеголь Пац-Помарнацкий как-то на учениях пустил в дело свой стек — ударил по спине зазевавшегося курсанта. «За физическое оскорбление» подчиненного бывший корнет попал под суд. [30]

Многие из нас думали, что за Пац-Помарнацкого вступится начальник курсов. Но Евгений Сергеевич Шейдеман не сделал этого: будучи потомственным военным и замечательным педагогом, он осуждал подобные методы воспитания подчиненных.

Нашим командиром стал Николай Сергеевич Осликовский — умница, превосходный конник и чудесный товарищ. Его уважали все курсанты. В годы Великой Отечественной войны Н. С. Осликовский командовал кавалерийским корпусом, а ныне, будучи в отставке, успешно консультирует кинофильмы.

Осенью 1923 года был произведен очередной выпуск краскомов. Вскоре после этого курсы были реорганизованы. Мы получили направления в другие учебные заведения. Я в числе небольшой группы попал в Елисаветград в 5-ю кавалерийскую школу. Мой товарищ Петр Кириллович Кошевой (ныне генерал армии) вернулся к своим червонным казакам. Андрей Антонович Гречко (ныне Маршал Советского Союза, Министр обороны СССР) уехал в Таганрогскую кавалерийскую школу. Так мы, «крымчане», разбрелись по стране, по многим учебным заведениям, чтобы добиться своей цели и стать красными командирами.

* * *

В темную ноябрьскую ночь мы высадились на станции Елисаветград. Снега не видно, но мороз, градусов восемнадцать — двадцать, да еще при ветре, дает себя чувствовать. Наши трофейные английские табачного цвета шинели с синими «разговорами» не выдерживают холода. Невольно вспомнили мы теплую крымскую осень и пожалели, что расстались с Крымом.

Школа размещалась недалеко от вокзала в бывшем юнкерском училище. Жилые помещения и учебные классы теснились в одном здании. Остальные корпуса, в том числе и манеж для верховой езды, пострадали в годы гражданской войны, от них остались только каменные коробки без крыш.

Я попал во 2-й взвод 1-го эскадрона, которым командовал Глушенков, бывший вахмистр царской армии. В 5-й кавалерийской школе, только что преобразованной из кавалерийских курсов 1-й Конной армии, чувствовался твердый порядок, крепкая дисциплина. [31]

Командиры отделений, помощники командиров взводов и старшины — все из курсантов выпускного класса — были исключительно требовательны. Еще большей строгостью отличались командиры эскадронов и командиры взводов, которые в основном вышли из унтер-офицерской или офицерской среды старой армии. За малейшую провинность — небрежность в одежде, заправке коек, содержании оружия и конского снаряжения — курсантам крепко доставалось. Основными видами наказания являлись наряды в караул вне очереди, аресты и самое страшное для нас — отмена увольнения в город.

Увольнение в город разрешалось только в предпраздничные и праздничные дни. У многих курсантов в городе были знакомые. Да и просто погулять по улицам нам доставляло удовольствие. Горожане очень хорошо относились к «красным юнкерам», как они нас величали, а мы старались блеснуть примерной выправкой и поведением.

У нас теперь красивая форма: фуражка-бескозырка с белым верхом и темно-зеленым околышем, гимнастерка с светло-синими полосками — «разговорами» на груди, белый поясной ремень, синие брюки — «уланки» с серебряными лампасами и в довершение щегольские уланские сапоги.

Собираясь в город, мы начищали все до блеска.

Увольнялись, как правило, все, за исключением дежурного взвода, который всегда находился в боевой готовности. Поэтому лишенный увольнения изнывал от скуки — в казарме ни души, радио тогда еще не было, телевизоров тем более. Изредка случалось — не выдержит парень и удерет потихоньку. Наутро провинившегося вызывает к себе помощник командира эскадрона Карпов, невысокий, подтянутый человек, с рыжеватыми, лихо подкрученными кверху усами, а с голосом тонким, почти писклявым. Из бывших унтер-офицеров, он знал службу прекрасно. Карпов не любил вранья и очень болезненно реагировал на него.

— Ну, явился? — спрашивает он у гуляки.

— Так точно!

— Зачем же ты самовольно убегаешь? — продолжает допрашивать Карпов. — Ведь это же нарушение дисциплины. Ну, скажем, приспичило тебе, так приди [32] ко мне хоть днем, хоть ночью, если надо, на квартиру, постучись и скажи: «Карпуша! — Я ведь знаю, что вы между собой так меня зовете. — Отпусти меня на пару часов...» Я и отпущу. А зачем же в самоволку ходить? А?.. Ну, как думаешь?

Если виновник сообразит и тут же покается, го отделается сравнительно легко. Но если начнет изворачиваться, лгать — все! Дело обернется лишением увольнения на месяц или арестом.

Помнится, когда я, перейдя в выпускной класс, уже сам был младшим командиром, мы приготовились в конном строю следовать в манеж на урок верховой езды. В это время приблизился ко мне мой приятель курсант Кучерявый, шепчет:

— Андрей! Отпусти на пару минут. Я догоню вас.

— Смотри не опоздай.

Подъезжаем к манежу. Я с беспокойством оглядываюсь — Кучерявого не видно. Задерживаться нельзя. Мысленно посылая опаздывавшему тысячу проклятий, ввожу взвод в манеж. Командую:

— Взвод, строй фронт влево, ма-а-рш!

Галопом подъезжаю с докладом к Карпову. Карпов стоит посередине манежа с бичом в руке, слушает мой доклад и глазами косит, наблюдая за дисциплиной строя. В это время влетает в манеж Кучерявый и спрашивает разрешения встать в строй.

Карпов багровеет. Его глаза возмущенно перебегают с Кучерявого на меня и обратно.

— Писарь! — (Эскадронный писарь с журналом для записей всегда находился при Карпове, когда тот руководил ездой.) — Запиши по наряду вне очереди Стученко [33] за отсутствие порядка, а Кучерявому за опоздание в строй.

У проштрафившегося от волнения затряслись губы. Ведь он и отлучался-то для того, чтобы договориться с невестой, работавшей в нашей прачечной, о встрече в субботу. А теперь прощай свидание!

— Товарищ помкомэска, да я ведь не хотел опаздывать и не опоздал, ведь вы же смену еще не вытянули для езды. Извините! — умоляет Кучерявый.

— А, так ты еще оправдываешься! Писарь, запиши ему два наряда!

— Товарищ помкомэска, да за что же?

— Писарь! Мало ему два наряда, запиши три. А ты, Стученко, слышал? Один наряд тебе вне очереди!..

Я молчу.

— Ты что, оглох? Один наряд тебе.

— Слушаюсь, — отвечаю я.

— Писарь! Вычеркни Стученко наряд! — Потом командует: — Смена справа по одному, ездой налево, шагом ма-р-рш! — И грозно хлопает бичом.

От этого бича достается курсантам младших классов.

— Иванов! Прямее! Что сидишь, как собака на заборе?

При этом бич щелкает то впереди, то позади Иванова. Если курсант, несмотря на это, не исправил посадку, бич точно рассчитанным ударом касается того места фигуры всадника, которое нужно подобрать. Парень живо изменяет посадку.

— Ну вот, видишь, теперь хорошо. Бич сработал нечаянно, а вышло как нельзя лучше. Хороший бич, умный...

Таким был Карпов{9}, один из наших воспитателей. За три года мы изучили все его достоинства и недостатки и всерьез полюбили. Несмотря на некоторую грубоватость, был он добр и заботился о нас по-отцовски.

Преподаватели школы были высокообразованными специалистами. В прошлом они преподавали в юнкерском кавалерийском училище, имели чины полковников и генералов. Относились они к нам сдержанно, без особого [34] расположения, но знания передавали добросовестно. Такими были преподаватель фортификации Патер, преподаватель военной администрации Левин и другие. Один только преподаватель тактики, бывший генерал Ротштейн, заигрывал с курсантами, шутил, старался быть запанибрата, но занятия свои вел не всегда толково.

Душевно относились к нам преподаватель русского языка и литературы Еленевский и математик Грузинов. Это были замечательные люди, с любовью и старанием учившие нас.

* * *

Какой кавалерист удержится, чтобы не рассказать о своем верном четырехногом друге?! К коню привязываешься, как к самому близкому и дорогому существу. Умный и послушный, он делит с тобой все тяготы учений, походов и боев. И ты последний кусок хлеба разломишь, чтобы половину отдать ему.

Много у меня перебывало коней, и каждый остался в памяти. Но особенно привязался я к Витольду, которого мне вручили в школе. Темно-гнедой, почти вороной красавец, он был несколько тяжеловат для строевого коня, но полюбился мне хорошим характером, умом и послушанием. Он охотно шел на препятствия и на рубку. Не капризничал, без толку не горячился. Карьером он мчался как по струне и этим давал всаднику возможность метко поражать цели — рубить шашкой лозу и глиняные головы на стойках, колоть чучела пикой. На всех состязаниях Витольд помогал мне занимать призовые места. Мы с ним крепко сдружились, он охотно шел на мой зов, и когда в походе мы спешивались, я никогда не вел своего коня в поводу: Витольд следовал за мной как тень, не отставая ни на шаг.

Каждое воскресенье в школе проводились конные состязания — летом на плацу, зимой в закрытом манеже. Смотреть их собиралось много горожан, наши знакомые и близкие. Понятно, каждый старался изо всех сил, чтобы не осрамиться.

Однажды я с группой курсантов в предманежнике дожидался своей очереди выйти на преодоление препятствий. [35]

Объявили перерыв. На эстраде, расположенной у противоположной стены манежа, оркестранты прекратили игру и, положив инструменты, вышли покурить. Капельмейстер, мой хороший знакомый, подозвал меня к себе. Я набросил повод на шею коню и приказал ему:

— Витольд, стоять!

А сам двинулся через манеж к товарищу. Только разговорились, слышу шум в предманежнике. Оказывается, чей-то конь обидел моего Витольда и тот пустил в ход копыта.

— Стученко! — сердито крикнул Карпов. — Ты что же бросил коня? Приведи его в порядок!

— Витольд! — пытаюсь я издали урезонить своего друга.

А конь решил, что я его зову. Переломив легкую перекладину, преграждавшую вход в манеж, Витольд рысью подлетел ко мне, вскочил на эстраду. Под его тяжестью задрожал дощатый настил, трубы музыкантов попадали со скамеек. Рассердившись, ударяю коня ладонью по морде. Витольд не привык к такому обращению. Он становится на дыбы, давя копытами музыкальные инструменты...

Впервые не понял меня мой верный товарищ. И хотя порядком влетело мне в тот раз от командира эскадрона, я не мог сердиться на Витольда: ведь все это он натворил от избытка преданности своему хозяину.

В начале 1924 года был арестован начальник школы Соседов, бывший полковник царской армии. Толком никто не знал — за что. Ходили слухи, будто за связь с бандами, будто брат его жены, тоже бывший царский офицер, даже возглавлял одну из банд. Нам трудно [36] было в это поверить. Соседов тепло относился к нам, был прост и искренен, и мы его уважали. Позже Соседова реабилитировали и назначили командовать бригадой в Средней Азии.

Вместо Соседова начальником школы пришел к нам Д. А. Шмидт — один из героев гражданской войны, командир дивизии Червонного казачьего корпуса, награжденный двумя орденами Красного Знамени и серебряной шашкой.

* * *

Жизнь в городе все еще была тяжела. Продуктов питания и одежды не хватало. Но карточки уже отменили. Прошла денежная реформа. Коробка спичек теперь стоила уже не пять миллионов рублей, а только три копейки.

Последствия войны давали себя знать на каждом шагу. Разруха, экономические трудности, неустроенность быта, тысячи бесприютных сирот. Беспризорность становилась бедствием. Бездомные дети легко попадали под влияние уголовников, которые использовали их в своих грязных преступных целях. Возникали шайки во главе с разными яшками, цыганами, жиганами — отъявленными преступниками. Они терроризировали население, создавали угрозу обществу, и борьбу с ними приходилось вести не только милиции, но и воинским частям.

Так тогда было и в Елисаветграде. С наступлением темноты горожане избегали ходить по глухим и неосвещенным улицам: в любой момент на тебя могли напасть, ограбить, а то и убить. Дурной славой пользовался и привокзальный район. Чтобы поддержать здесь порядок, наша школа выделяла специальные патрули. Обычно они были парными. Не раз и мне доводилось участвовать в таком патрулировании. Как-то мы договорились с напарником ходить не вместе, а порознь, одновременно начиная движение с противоположных концов Вокзальной улицы, друг другу навстречу, чтобы улица большее время находилась под нашим контролем. Условились, что в случае чего будем стрелять вверх или по свистку спешить друг другу на выручку.

Около полуночи, разминувшись с напарником, я продолжал идти вверх по Вокзальной. Вдруг впереди [37] мелькнула тень и скрылась в развалинах. Взяв наизготовку винтовку и придерживая шашку левым локтем, я осторожно вошел в подъезд разбитого дома. Темень непроглядная, под ногами обломки кирпича. Стою, прислушиваюсь. Какой-то шорох слева. Резко поворачиваюсь и в тот же момент от удара в спину валюсь как подкошенный. Ни стрелять, ни кричать не могу — меня накрыли какими-то вонючими лохмотьями и придавили тяжестью нескольких тел. Потом понесли. Через несколько минут усадили, голову освободили от тряпья. Я увидел, что сижу на полу в каком-то помещении, освещенном маленькой керосиновой лампочкой с разбитым закопченным стеклом, стоящей на бочке. Вокруг бочки валяются игральные карты, объедки и бутылки. Десятка полтора подростков беззастенчиво рассматривают меня. Один из них держит в руках мою винтовку. В углу можно было разглядеть двух взрослых, которые издали наблюдают за всем происходящим, но ко мне не приближаются.

— Гляди! Да он пацан! — воскликнул один из беспризорников.

Кольцо сомкнулось теснее — все хотели поближе рассмотреть меня. Что делать? Выхватить шашку и прорваться к выходу? Но куда, где этот выход? Да и не успею — камнями сразу же убьют... Вглядываюсь в чумазые лица. Злобы на них не видно. Одно только откровенное любопытство. Паренек в рваной, непомерно большой для него солдатской шинели вдруг потянулся ко мне рукой. Я откинулся. Парень испуганно отдернул руку. Смущенно улыбнулся:

— Да я ничего. Только пощупать хотел.

Он потрогал петлицы на моей шинели, кавалерийскую эмблему — подкову с головой лошади внутри, скрещенными шашками и надписью «5 ЕКШ».

— Ну, что смотришь? Нравится? — спрашиваю. — Эта эмблема означает, что я служу в красной коннице и учусь в кавалерийской школе. Вот вы говорите, что я пацан, а я повоевать успел... А вообще-то мне разговаривать с вами некогда. Ведь я на службе нахожусь, каждую минуту могут заметить, что я пропал, станут искать — обнаружат здесь. Сами понимаете, чем это грозит. Давайте мою винтовку и проводите к выходу. [38]

Среди беспризорников возникло замешательство. Два парня, отделившись, от остальных, подошли к взрослым, видимо, за советом. В углу послышалась перебранка. В спор включились еще несколько подростков. Наконец мне вернули винтовку и объявили, что я свободен. Только об их подвале молчок, иначе — труба. Через несколько минут я был на улице. Меня уже начали искать.

— Где тебя черти носили? — напустился курсант Александров. — Дежурный взвод уже подняли на поиски.

Я рассказал дежурному по школе, что произошло. Утром обшарили развалины. Там было пусто.

Больше мы в одиночку улицы не патрулировали.

* * *

Январь 1924 года на Украине выдался холодным. В коннице сильные морозы всегда переживаются очень тяжело. Труднее уход за лошадью. Мерзнут ноги при езде верхом, лоза при рубке не срезается, а ломается. Глиняная голова, затвердевшая на морозе, отбивает клинок, точно бетонная. Неопытный всадник при этом может и шашку выронить.

В такой вот холодный день, закончив вечернюю чистку лошадей, мы спешили в казарму отогреться. И видим: у входа стоит дежурный по эскадрону курсант Гиже, бывший червонный казак, провоевавший всю гражданскую войну. Несмотря на мороз, он без шинели. Прислонился головой к косяку двери, закрыл лицо руками. Бросаемся к нему:

— Гиже! Что с тобой?

Курсант поворачивает к нам свое залитое слезами лицо. С трудом выговаривает:

— Ленин... Ленин умер...

— Как умер? Кто тебе сказал такое? — посыпались возгласы.

Все ринулись в казармы.

Через час в клубе школы мы слушали горькую весть, в которую никак не могли поверить, против которой восставало все наше существо.

Ленина нет с нами... Умер Ленин... Как же, как мы будем без него?

Ком подкатывал к горлу. [39]

Из клуба возвращались в горьком безмолвии.

Что же теперь будет? Кто поведет страну, народ к коммунизму? А враги? Радуются, что мы осиротели. Думают, взять нас будет легче без нашего Ленина. Но нет! Ошибаются, гады, нас не возьмешь! Поднимемся как один, народ весь встанет...

Такие мысли, только что высказанные в клубе, не выходили из головы. От них становилось жарко, что-то хотелось сейчас сделать такое, чтобы весь мир увидел, на что мы способны, даже потеряв Ленина.

Ленина нет, нет его... Эта мысль вновь острой иглой впивалась в сердце, в мозг...

На другой день мы, как и все население города, вышли на траурную демонстрацию. На пять минут замерла жизнь, только заводские и паровозные гудки рвали сердце на части. Сильный мороз как бы обострял и усиливал горе каждого из нас. Вся страна скорбела, провожая своего вождя в последний путь.

Необычно серьезно и старательно мы принялись за свои дела. Каждый считал, что теперь он должен работать за двоих, за троих, работать так, чтобы заслужить право называть себя ленинцем. Повысилась дисциплина. Курсанты стали еще прилежнее учиться.

В эти скорбные дни в партячейки потоком стали поступать заявления с просьбой принять в партию. В несколько раз выросла и партийная организация нашей школы.

* * *

Побывал у нас Григорий Иванович Котовский. Вместе с нами учились несколько бойцов из его корпуса. Котовский внимательно следил за их успехами. Среди котовцев, как мы называли этих товарищей, выделялся Альфред Тукс, за боевые заслуги награжденный двумя орденами Красного Знамени. Курсант выпускного класса, он отличался большой усидчивостью и добросовестностью в учебе и пользовался в школе всеобщим уважением. Но как-то получилось, что у него возник конфликт с нашим Карповым. Будучи человеком горячим, Тукс повел себя непозволительно. Это справедливо было расценено как серьезное нарушение дисциплины, и Тукса, отчислив из школы, отправили в корпус. [40]

Через неделю он вернулся. Привез его сам Котовский. В кабинете начальника школы разыгралась бурная сцена.

— Ппп-о-о-чему, кто смел о-отчислить Тукса и за что? — гремел, чуть заикаясь, Котовский. Голос его раскатывался громом. В кабинете послышался треск. Это Григорий Иванович в пылу гнева опустил свой могучий кулак на стол. Кулак выдержал, а стол пришлось отправлять в ремонт.

Потом Котовский обошел классы, спальни, столовую, побывал на манеже. Словом, всю школу осмотрел. Гнев его остыл. Комкор тепло разговаривал с курсантами, расспрашивал их об учебе. Уехал он умиротворенным, оставив Тукса заканчивать школу{10}.

Нечего и говорить, как переживали мы все, и особенно котовцы, когда пришла весть о предательском убийстве Г. И. Котовского. Большая делегация курсантов поехала отдать последние почести легендарному борцу революции, славному полководцу красной конницы...

Три года пролетели почти незаметно. Последнее учебное лето закончилось большим походом в Черкассы. Никогда нам не приходилось еще испытывать таких трудностей. Но переносили мы их сравнительно легко: ведь это был последний учебный поход.

В октябре состоялся выпуск. Начальник школы объявил о присвоении нам звания командиров красной конницы. Прощай, школа! Мы вступаем в большую жизнь. [41]

Дальше





ъМДЕЙЯ.лЕРПХЙЮ